Вспомнить перекошенную физиономию законоучителя — и это тоже становится понятно. Он в инквизиторы рвётся. С еретиками бороться. С помощью всяких ведьмовских штучек.
Как можно бороться с ведьмаками с помощью чернокнижия, скажи-ка?
И что во всём этом самое удивительное: в этот момент я уже был практически благодарен Шельду. Потому что когда все вокруг благостно врут, начинаешь очень сильно любить того, кто расскажет хотя бы часть правды — даже если это как кипятком в лицо плеснуть. До ожогов.
И всё равно.
Я думал о том, как там мама. Беспокоился о ней очень. Но разговаривать я хотел не с мамой и не с наставником нашего прихода. И не с школьными приятелями точно.
С Шельдом.
Вот псих, скажи?
И когда вошёл бесшумный лакей-мажордом, поклонился, прошелестел: «Юного мессира ожидают в кабинете», — я обрадовался. Ждал — и обрадовался.
Какой-то недоброй радостью, но всё же… Вот сейчас меня уже окончательно добьют, и настанет кристальная ясность, холодный острый свет такой, стерильный, как в операционной — и всё, дальше уже…
Я не знал, что дальше. Но давнее враньё, страх и недоговорки хотелось с себя сцарапать, как коросту. До крови, до живого голого мяса.
Я влетел в кабинет Шельда чуть не бегом. А он ждал, стоя у окна. Ничем не занимался — ждал.
— Я проклятый, да⁈ — рявкнул я с порога.
— Остынь, — сказал Шельд. — У тебя Дар.
— И ты проклятый, да⁈ — выдал я. Мне уже было всё равно.
У него угол рта дрогнул. И я в полнейшем обалдении понял, что он удерживает не улыбку даже — смешок.
— Я — чуть более.
— Ты ведьмак! — рявкнул я. — Божий враг! Почему ты Пёс Господень, а⁈
Он не мог больше. Ему было дико смешно. Я видел, как он пытается не ржать — и это меня взбесило до предела. Забрало упало.
— Как ты можешь быть Псом⁈ — заорал я. — У вас же тут все служат аду! И ты! У тебя такой же хвост! Там черепушки крыс! И людей! Вы мелом чертите! Демонов вызываете же!
И всё. У любой выдержки есть границы. Его сорвало, он снова начал ржать. Как шпана, в голос, до слёз. А меня взбесило до предела, что он ржёт — и одновременно вот невозможно же ненавидеть человека, который смеётся…
И я замолчал. А Шельд смотрел на меня, вытирая глаза. Улыбался.
Казался сильно моложе. Ровесником моей мамы, а не мраморной статуей карающего вестника.
— Я такой смешной? — спросил я хмуро.
— Ты не просто белый, Валиен, — сказал Шельд. — Ты белый воин. И я дивлюсь злой насмешливости судьбы… или Господа… у Него совершенно недоброе чувство юмора.
— Как можешь о Нём говорить вообще! — огрызнулся я, но мне было…
Моя злость пропала с концами. Я просто чувствовал себя страшно уставшим, уставшим, потерянным и одиноким.
— Сядем? — Шельд показал на кожаный диван в углу у окна.
Рядом. Мог бы за стол сесть так-то… а я — на стуле, как посетитель. Не устроило его.
Ладно. Рядом.
— Ты спросил, как я могу говорить о Нём, — сказал Шельд, глядя в окно, в низкие серые небеса. — Я долго не говорил. Принято считать, что свою Святую Землю Он забыл… не видит… Ему мерзит, быть может… впрочем, Он в любом случае зрит, не вмешиваясь. Предоставив людишкам как-то барахтаться самостоятельно… Пожалуй, я в это верил, — и чуть усмехнулся. — Я рассуждал так: если Он и посмотрит, то ни на что хорошее Его взор точно не упадёт. Но вот нет.
— Что нет? — не понял я.
— Смотрит, — сказал Шельд с какой-то даже насмешливой нежностью, причём я так и не понял, в чей адрес, в мой, в свой или в Божий. — Слушает. И неожиданно даёт то, что у Него просят, с глубоко непредсказуемым развитием событий.
— Ты что-то просил у Творца⁈ — поразился я. — Ты веруешь?
— Я же проклятый, — усмехнулся Шельд. — Я не верую. Я знаю. Как и ты. Да, просил.
— Чего?
— Знака. Что эта трижды паскудная жизнь по горло в… ладно, не столько в крови, сколько в дерьме, имеет хоть намёк на смысл. Бывают такие моменты… когда всерьёз думаешь, не полезнее ли для мироздания и собственной душонки удавиться или пустить пулю в рот.
Ого, подумал я. И спросил, сильно снизив тон:
— И Он дал? Знак?
— Ага, — Шельд взглянул на меня. — Ты не догадываешься? Пришла твоя мать. Сообщить, что ждёт ребёнка. Смысл, судьба, Предопределение, бездна адова! Я ещё пытался бултыхаться — ан нет, не вышло. Куда ж я денусь, бедный я смертный… Видишь, кто ты есть? Соответствуй.
— Спасибо, — сказал я мрачно. — Я, значит, данный свыше смысл для ведьмака?
— А этого мало?
— Мне? А тебе бы? — я снова начал закипать. — Я вообще не понимаю, с чего бы Ему…
И осёкся. Шельд смотрел на меня с насмешливым удивлением:
— Хм, ты не только мне проповедуешь, но и Господу мог бы?
Вот тут и меня пробило.
Сначала я ржал, долго, задыхаясь, до слёз. Потом у меня, кажется, была истерика. У меня никогда раньше не было истерик, поэтому я не уверен — но я вправду чуть не задохнулся. И Шельд дал мне воды. Благо у него тут, на маленьком столе, хрустальный графин стоял и пара стаканов.
От воды стало легче. И в голове немного прояснилось. И Дар, внутренний жар мой, не сжигал, а грел. Я мог думать, что хочу, а Дару Шельд нравился.
Ну да, дом. Кровь. Что там ещё.
— Ты же не воображаешь, что я продам душу аду? — спросил я.
— Валиен, не так резко, — улыбнулся Шельд. — Бездна, я не могу столько смеяться, я отвык. Хватит меня смешить.
— Почему это смешно-то? — буркнул я, пожалуй, обиженно.
— Потому что ты рассуждаешь, как простец с первого курса духовной семинарии. Нет, ад бы, несомненно, купил тебя с радостью, но нам от этого не будет ни пользы, ни удовольствия. Ты можешь считать меня негодяем, сколько хочешь, но не стоит считать меня идиотом.
— Ладно, — сказал я. — Я понял. Что же делать мне?
— Наконец-то ты задаёшь правильный вопрос. Для начала — понять и принять себя. А потом мы начнём потихоньку изучать мир как он есть… Важно не дать себя сожрать, но ещё важнее не сожрать себя самому.
— Странные формулировки…
— Белый может легко это сделать, — сказал Шельд несколько даже печально. — Всех простецов учат чувствовать постоянную вину. За всё. За то, что они есть. Надеюсь, ты ещё не проникся этой идеей окончательно? Ты, например, виноват в том, что у тебя Дар?
— Ну… в какой-то степени…
— Нет! — отрезал Шельд. — Небеса решили за тебя. Ты не виноват, что у тебя Дар, что у тебя клеймо, что ты мой сын и сын Рэссы. Ты не виноват, что тебе пришлось оставить мать. Ты не виноват, что ты гражданин Святой Земли, это так, на будущее, может тебя накрыть этой темой. Ты вообще на данный момент почти ни в чём не виноват. Даже в том, что тебя подставил законоучитель — и то не виноват.
Он всё верно перечислил. Я бы грыз себя за любой пункт — а уж за Дар-то грыз привычно. И за маму, Шельд прав. Я даже заикнулся:
— Но мама…
— Сделала несколько больших ошибок, — сказал Шельд. — Именно она сама, лично, не спрашивая у тебя совета, их сделала. И я очень рад, что всё кончилось так, как кончилось. Этот плешивый баран, твой законоучитель, подставил тебя, как ни странно, очень вовремя. Могло быть хуже. А к Рэссе я сегодня отправлял посыльного с запиской. Она, несомненно, всё ещё огорчается и будет скучать по тебе, но она жива и здорова. Это главное.
Я вздохнул только.
— Да, — сказал Шельд. — Я тоже во многом виноват. И мне, конечно, за это ещё прилетит… — и вдруг снова улыбнулся. — Но я рад знакомству, Валиен. Я так не смеялся уже лет двадцать, если не больше.
— Из-за ада? — спросил я.
— Из-за ада? — удивился Шельд. — Почему? Из-за нашего лучшего из миров… а, ну да, тебя учили, что любые контакты с адом — абсолютное зло. И контакты с Сумерками — зло… впрочем, ты вряд ли знаешь, что такое Сумерки. Ад — всё оккультное, широко — всё, что не от мира сего. Кроме Господа. Одного, Вседержителя, Творца. Верно излагаю?
— Да, — я как-то немного замялся. — Так общеизвестно же…
— Святая Земля была вотчиной Вседержителя, — кивнул Шельд. — Местом Его силы и славы. Здесь творились чудеса. Поэтому вокруг Святой Земли сформировался Великий Север, каким мы его знаем. Под штандартами церкви Сердца Мира и Святой Розы — символов, данных Господом в том самом храме, где и сейчас можно увидеть Его лик, появившийся чудом на стене за алтарём…
