Немного наклоняюсь и вдыхаю запах Риты, а она замирает, крепко сжимая бортики детской кроватки.

Мне тяжело дышать.

Я подобного возбуждения, что тянет болью до внутренностей, не испытывал очень давно.

Одно резкое движение Риты, и у меня сорвёт все предохранители. Я стану диким мужиком только с одним единственным инстинктом.

Рита это чувствует, поэтому не кричит, не приказывает, не дёргается.

Она не шевелится, лишь медленно и неглубоко дышит.

Я поднимаю руки и сжимаю её плечи. Её кожа под пальцами — теплая и бархатистая.

Вновь по телу проходит волна глубокой и напряженной дрожи.

— Он мой? — едва слышно спрашиваю я с выдохом на ухо Риты.

Глеб сжимает мои плечи крепко, но в то же очень бережно. Я не могу дышать. Сердце оглушает гулкими ударами, а сама я едва стою на ногах.

— Он мой? — спрашивает Глеб.

Я закусываю нижнюю губу до боли, чтобы отрезвить себя. За стенкой спит мой муж.

— Максим сын Никиты, — отвечаю я сипло. — Он — отец.

Только вот это лишь слова и моя упрямая надежда, что я всё же родила от мужа. Я в это почти поверила и в последние дни перестала выискивать в Максимке тень Глеба, но прошлое опять ворвалось в мою жизнь и стало настоящим.

— А если мой? — горячее дыхание касается моего уха.

— Не твой, — закрываю глаза. — В любом случае не твой. Ни при каких обстоятельствах не твой. И это тоже в твоих интересах, Глеб.

Открываю глаза, расслабляю пальцы и медленно разворачиваюсь к Глебу. Его лицо в свете тусклого ночника выглядит неживыми и ненастоящим, будто он мстительный призрак.

— Вернись к Веснушке, — шепчу я, — у тебя в семье был кризис, у меня… Но это в прошлом, верно?

Глеб не отвечает.

— Ты боялся, что твоя жена оставит тебя, но она рядом, — продолжаю я, — а значит, ты отвоевал её. Так будь с ней.

Глеб так и молчит.

— А я люблю… — начинаю я и на секунду у меня сдавливает глотку, но я продолжаю, — люблю мужа.

— А как же его измены? — наконец, спрашивает Глеб.

— Не было измен, — сглатываю и говорит мне всё сложнее, — не было. Я ошибалась…

Коротко хмыкает и прищуривается. Наклоняется. Наши лица непростительно и опасно близко.

— Тебя очень легко обмануть, Рита, — он скалится в жуткой и жестокой улыбке, — ты веришь даже незнакомцам.

Задерживаю дыхание, распахиваю глаза и понимаю, что Глеб тогда соврал о Веснушке. Бессовестно солгал, что та любит другого. Он лишь прикинулся отчаянным и обманутым мужиком, чтобы… Чтобы соблазнить меня.

А я дура… соблазнилась и перестала быть сама собой. Мне теперь с этой ошибкой, с этой грязью в душе и бесконечной виной перед мужем, дочерью и сыном жить!

Я выдыхаю и резко толкаю Глеба в грудь. От моего толчка напрягаются его грудные мышцы, но мне не удается его сдвинуть с места.

Поэтому я толкаю его ещё раз и ещё! И ещё, а потом он резко перехватывает мои запястья и жёстко фиксирует их. Мне не вырваться, если он не позволит.

— Я любила и люблю мужа, — зачем-то повторяю я, будто это защитит меня от Глеба.

— Да хоть залюбись, — шепчет мне в лицо, — залюбись до смерти, Рита. Твоя любовь ничего не решает. Ни-че-го.

Холодно и страшно от его слов, потому что они честные. Слишком честные, и только Глеб может мне их сказать.

— А самое смешное, — Глеб улыбается шире, — что и твой Никита любит тебя.

— Пусти, негодяй…

Глеб сжимает мои запястья крепче.

— Хорошие отцы, любящие мужья, гостеприимные хозяева дома… — медленно перечисляет он, голодно вглядываясь в мои глаза, — и сами по себе совсем не злодеи и говнюки, но…

— Я не хочу этого слышать, — я бессилии дёргаюсь.

— Но все эти хорошие семьянины и отличные мужья на самом деле лжецы и манипуляторы, — Глеб дёргает меня на себя.

— Мой муж не такой как ты…

— Твой муж тупой болван, который совсем охамел и довёл жену до истерики, — шипит мне в лицо Глеб, — но думаю, он извлёк урок после той ночи и вышел на новый уровень. Вот тебе ещё один парадокс. Никто из нас не хочет терять жену и семью.

— Ты тоже вышел на новый уровень? — цежу я.

Он замирает, сглатывает и отпускает меня. От этой внезапной свободы, я чуть не теряю равновесие. Отступаю.

Потираю запястья, опасливо глядя на Глеба, который сейчас почему-то жутко и угрюмо молчит.

— Всё сказал? — с вызовом шепчу я.

Молчит, сволочь. Только смотрит на меня, как голодный и злобный зверь.

— Раз не хочешь терять жену, — немного приподнимаю подбородок, — то прекращай эту истерику.

— Истерику? — подает возмущенный голос.

— Всё просто. Ничего между нами не было, мы друг друг друга не знали до этого дня, — говорю чётко, — теперь будем сватами. Я не думаю, что для тебя будет так уж сложно опять сыграть свою роль приличного мужа. Я буду играть свою роль, а потом… потом со временем мы свыкнемся, привыкнем и у нас всё будет хорошо.

— Как всё у тебя просто.

— Я в этот год научилась быть счастливой, — шепчу я, — да и ты не особо страдал. Что поменялось?

— Иногда беспринципность женщин поражает, — охает.

Я замираю и медленно выдыхаю. Ловлю себя на мысли, что я сейчас в ярости от слов Глеба. Я хочу кинуться на него, расцарапать его самодовольную кобелячью харю и покусать. Аж зубы стискиваю до тихого скрипа.

— Я в тебе разочарован, Рита, — заявляет Глеб и деловито выходит из детской.

Я зло следую за ним. Выглядываю в коридор. В темноте едва угадывается его силуэт, но я знаю, что он сейчас оглянулся.

— Утром вы с Никитой на рыбалку, — тихо говорю я, — надеюсь, что, — делаю паузу и намекаю, чтобы Глеб не был порывистым идиотом, — вы хорошо отдохнёте.

— Я с большим удовольствием поближе узнаю Никиту, — с затаённой угрозой заявляет Глеб. — Постараюсь найти общий язык с будущим сватом, — хмыкает и мне даже кажется, что в темноте его взгляд вспыхивает недобрым зловещим огоньком, — думаю, у нас найдутся общие темы для разговора.

* Глеб *

Полдень. Солнце висит прямо над озером и лупит в глаза так, что приходится щуриться.

Мы приехали несколько часов на рыбалку.

Небольшой дощатый домик с широкой верандой, увитой диким виноградом. Пирс уходит в воду метров на пять, и с него открывается вид на всё лесное озеро, окружённое стеной сосен и елей. Только цикады стрекочут в траве, да изредка всплеснёт рыба у камышей.

Гладь воды — сплошное золото. Блики пляшут, режут зрачки, но я взгляд не отвожу.

Пот катится по виску. Медленно, щекотно ползёт вниз по шее, ныряет за воротник футболки. Я чувствую, как ткань прилипает к лопаткам.

Жарко. Даже тень от летнего домика, не спасает. Деревянный настил веранды, на которой мы расставили кресла, прокалился и пахнет сухой смолой и старым лаком.

Рыба на гриле шкворчит. Масляные капли падают на угли, вспыхивают сизым дымком, и в ноздри бьёт густой, сладковатый дух речной рыбы с травами.

А Никита знает толк в простых радостях жизни. Даже простая рыбалка у него — не просто мужицкая вылазка с ящиком пива и замотанными в фольгу бутербродами. У него рыбалка — целый ритуал.

— Хорошо, — тянет Никита и вытягивает ноги вперёд.

Он развалился в садовом кресле с продавленным сиденьем. Голова запрокинута, глаза закрыты. На нём светлая льняная рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая почти до пупа. Видна седоватая поросль на груди и расслабленный живот.

Коренастый, жилистый, с квадратной челюстью и коротким седым ёжиком на голове. Типичный мужик, который уверен, что жизнь удалась.

Рядом с его креслом, на дощатом полу, сиротливо стоит пустая бутылка из-под пенного. Рядом вторая, начатая, но уже тёплая. Я свою едва пригубил. Мне сейчас нужна ясная голова.