Я больше не могу это слушать.

Не потому что мне обидно и больно. Потому что моя прогулка подошла к концу и мне скоро кормить Максима. Какие бы страсти ни кипели вокруг меня, а я должна кормить сына.

Только он сейчас имеет ценность для меня, а с остальными… а с остальными я в очередной раз убедилась, что этот мир уродлив, и я вместе с ним, раз меня не трогает правда об изменах мужа.

Я поднимаюсь со скамьи. Деревянные рейки скрипят подо мной, и Оля отдёргивает руку, будто обжегшись. Смотрит на меня испуганно, растерянно, с надеждой и страхом одновременно.

Я поправляю подол лёгкого платья на бёдрах. Тонкий муслин цвета топлёного молока прилип к вспотевшей коже. Кладу ладони на тёплую пластиковую ручку коляски и мягко подталкиваю её вперёд. Колёса шуршат по асфальту.

Делаю шаг. Оглядываюсь на Олю.

Она сидит на скамейке, и опять тонкие бретельки сползли с обоих плеч, панама совсем съехала набок. Тушь размазана под глазами, и чёрные дорожки тянутся до самого подбородка. Она прижимает к груди скомканную салфетку.

Красивая женщина. Молодая. С настоящей, живой, горячей кровью. и влюбилась в Никиту, у которого и сердца, похоже, нет.

И она правда верит, что я умираю.

— Я тебе не враг, — слабо улыбается Оля.

Я устало вздыхаю и отвечаю:

— Нет, не враг.

Качаю головой и продолжаю:

— Я не вижу в тебе врага, — повторяю я медленно. — И я не держу зла на тебя. Не обижаюсь.

Горько хмыкаю.

— Уж я не та, которая может осуждать тебя и обижаться на тебя, Оля.

Она хмурится. Не понимает. Она смотрит на меня с недоумением.

Конечно, она не понимает. Она ведь не знает, кто я на самом деле. Она не знает про ту ночь под дождём, про машину незнакомца, про мои слёзы, про мои губы на чужих губах. Она видит перед собой больную, несчастную, обманутую жену. Жертву.

А я не жертва.

Я такая же лгунья, как и мой муж.

— Я не знаю, как разрешится вся эта ситуация, — продолжаю я тихо и отрешённо. Голос звучит так, будто я говорю о чём-то далёком, не имеющем ко мне прямого отношения. — Но тебе просто надо набраться терпения, и твоё желание, чтобы наш Никита был только твоим, обязательно исполнится.

Я вижу, как вспыхивают её глаза. Как она подаётся вперёд, как приоткрывает губы, чтобы что-то сказать. Наверное, хочет поблагодарить. Наверное, хочет пообещать, что она позаботится о моих детях. Наверное, хочет сказать, что я очень добрая и великодушная женщина.

Но я уже не слушаю.

Я разворачиваю коляску и иду по дорожке аллеи. Солнце палит макушку. Асфальт под ногами мягкий, чуть податливый от жары. Коляска подпрыгивает на стыках плитки, и Максимка во сне смешно морщит нос.

Я достаю телефон из сумочки. Кожаный ремешок цепляется за подкладку, и я вытягиваю его с лёгким раздражением. Экран вспыхивает. На заставке горит фото Милы и Максимки на дачной веранде. Она держит его на руках, смеётся, а Максимка удивленно смотрит на сестру.

Нахожу контакт «Никита ❤️».

Нажимаю «Вызов».

Три коротких гудка. Четыре. Пять.

— Привет, моя булочка, — воркует он в трубку.

Его голос — мягкий, обволакивающий. Такой родной. Такой знакомый.

— Милый, — говорю я и продолжаю катить коляску вперёд.

Передо мной — тенистая аллея, обсаженная старыми липами. Ветви переплетаются над головой, образуя зелёный свод. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву тонкими золотыми лучами.

— Ты меня любишь? — спрашиваю я ровно.

— Что за внезапные вопросы? — смеётся он и понижает голос. — Люблю. Люблю больше жизни, булочка моя.

Я медленно киваю. Не ему. Себе.

Ну что же, Никита.

Сегодня я проверю не то, насколько громко я могу кричать на тебя за твои измены и обман. И не то, как сильно я умею плакать. И не то, какими будут мои яростные обвинения — справедливые, но бесполезные.

Мне это неинтересно.

Свою смерть я уже прожила. В ту ночь, под дождём, в машине незнакомца. Я умерла тогда.

Я хочу знать другое. Действительно ли в сердце моего мужа есть хоть искра, хоть крошечная, едва тлеющая благородная искра любви ко мне? Или там только холодный расчёт, циничная ложь и желание усидеть на двух стульях?

— Сегодня у нас будет особенный ужин, — говорю я, не моргая. Смотрю прямо перед собой на убегающую вдаль аллею.

— Интригуешь, булочка, — мурлычет Никита. Я слышу, как он отпивает что-то — наверное, свой любимый кофе с кардамоном. — И что же это за ужин?

— Узнаешь вечером, — отвечаю я, и в моём голосе появляется та самая лёгкая, игривая нотка, которую он так любит.

— Что же ты со мной творишь? — он смеётся, и я представляю его лицо: довольное, расслабленное, сытое.

Мой дорогой, сегодня вечером я сотворю с тобой самое злое зло, на которое способна женщина.

Я расскажу тебе правду.

И я больше этой правды не боюсь. Это живые женщины боятся, а «мёртвые» — нет.

Я сегодня красивая.

Платье из красного штапельного хлопка мягко облегает плечи и струится до щиколоток.

Я его берегла на особый случай.

Я провожу ладонями по бёдрам, разглаживая несуществующие складки.

Красный мне к лицу. Даже сейчас, с тенями от недосыпа под глазами и бледностью.

Пальцы подрагивают, когда я поправляю укладку. Мягкие локоны спадают на плечи, щекочут ключицы.

Отражение в зеркале ванной комнаты смотрит на меня устало, но решительно. Туфли на высоком каблуке делают меня выше и стройнее, хотя я за беременность много набрала.

Я возвращаюсь на кухню за стол.

Кухня утопает в мягком вечернем свете.

На стол я постелила белую крахмальную скатерть с вышитыми васильками. Тарелки расставлены идеально ровно. Ножи и вилки начищены до блеска. В центре — запечённая курочка с тимьяном.

Она ещё тёплая, и от неё поднимается ароматный пар. Тонкие веточки тимьяна подрумянились, впитали куриный жир и теперь пахнут ярко и остро.

Рядом, в керамической миске, картофель, присыпанный крупной морской солью и розмарином. Корочка у него золотистая, пузырчатая.

Салат из солёных груздей и маринованного лука переливается в глубокой тарелке, и свежий запах уксуса смешивается с тяжёлым мясным духом.

 На десерт — шарлотка. Высокая, пышная, с хрустящей сахарной корочкой и влажной яблочной начинкой.

Я сажусь за стол. Складываю руки на коленях. Жду.

Никита приходит вовремя, как всегда. Хлопает входная дверь. Слышу, как он разувается, ставит туфли на полку. Шаги приближаются, и вот он уже в дверях кухни. На нём светлая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы. Лёгкие льняные брюки. Он замирает на пороге и оглядывает стол. Потом — меня.

— Ого, — выдыхает он и расплывается в довольной улыбке. — Вот это я понимаю, встреча с работы. Сейчас руки помою, Ритуль.

Я улыбаюсь в ответ. Улыбка выходит загадочной: губы растягиваются ровно настолько, чтобы казаться нежной и немного уставшей. Глаза я оставляю холодными, но Никита не замечает. Он никогда ничего не замечает.

Моет руки в ванной комнате и возвращается.

Он садится напротив, потирает ладони и шумно вдыхает:

— Вот это праздник живота. Корми мужа!

Я накладываю ему в тарелку.

Нож с хрустом рассекает запечённую корочку, и из разреза вытекает прозрачный сок. Кладу картофель, пододвигаю салатницу. Он ест жадно, с удовольствием. Кусочки курицы исчезают один за другим. Сок капает на подбородок, и он вытирает его тканевой салфеткой. Прикрывает глаза и мычит от удовольствия.

Я почти не ем. Кручу вилку в пальцах и смотрю на него. На его квадратную челюсть, на седой ёжик волос, на капельку жира в уголке губ.

Мой муж. Останется ли он им? Или решит стать чужим мужиком?

— Боже мой, — шепчет он, отправляя в рот кусок шарлотки. Яблочная начинка вываливается на тарелку, и он подхватывает её пальцами. — Как хорошо... Как вкусно…