— Тебе бы по-хорошему переезжать не на дачу, а на больничную койку.

Я медленно моргаю.

Прижимаю ладонь к щеке. Вот это да.

Никита от её слов стискивает челюсти, зло раздувает ноздри. А я смеюсь.

Оля недоумённо вскидывает бровь, застегивая ремешок на туфле.

Я с трудом успокаиваюсь. В горле першит от смеха, из глаз выступают слёзы от дикой, истеричной нелепости всего происходящего.

— Господи, — выдыхаю я дрожащим от веселья голосом, — ты так и не поняла.

Я неторопливо шагаю к ней через коридор.

Останавливаюсь перед Ольгой.

Она смотрит на меня снизу вверх. В её глазах мелькает растерянность, но она тут же прячет её за маской высокомерия.

Я подаю ей её сумку. Она машинально берёт её, пальцы сцепляются на ручке.

— Я не умираю, — говорю я нарочито ласковым голосом.

Вглядываюсь в её недоумённые глаза. Расширенные зрачки, длинные ресницы, идеально подведённые стрелки.

— И нет у меня никакой смертельной болезни.

Она не дышит.

— Он обманывал тебя, — я киваю на Никиту, который замер у меня за спиной. — Это такая тактика была у моего мужа. Разжалобить тебя. Все эти сказки он придумал лишь для того, чтобы трахать тебя без особых обязательств.

Никита не выдерживает.

Оля медленно поднимается на ноги.

Он торопливо подходит к нам. Он выдёргивает сумку из рук любимой, грубо приобнимает её за плечи и толкает к двери. Сам начинает торопливо, неуклюже обуваться.

— Может быть, ты сейчас не подыхаешь, — бросает он через плечо. Его голос дрожит от злости, а глаза вспыхивают истинной, глубокой ненавистью ко мне. — Но у тебя всё впереди. Я верю в карму. И женщин карма бьёт очень больно за их измены и ложь.

— А вот теперь, — я тихо и спокойно обращаюсь к Саше, который вышел в коридор и замер, наблюдая за этой сценой, — я думаю, что ты вполне можешь в профилактических целях дать ему в рожу.

Саша делает шаг.

Всего один.

Уверенный, злой шаг в сторону Никиты.

мышцы его предплечий напрягаются, ладони сжимаются в кулаки. Его лицо становится жёстким и решительным.

Никита бледнеет.

Отступает на шаг, прижимая Ольгу к себе, будто она сможет его защитить.

— Ты… — начинает он, но голос срывается.

А потом он спешно выскакивает на лестничную площадку, толкая перед собой Ольгу. Та ойкает, спотыкается, но не падает.

Дверь с громким хлопком захлопывается.

Я опять смеюсь.

Сначала тихо, потом громче. Прижимаю ладонь ко рту, но смех всё равно вырывается из меня громко и весело.

Максим на руках Милы начинает смеяться следом.

Я подхожу к дочери, забираю сына из её рук.

Он пахнет молоком и детским кремом. Такой тёплый, такой живой, такой чистый. Прижимаю его к груди, утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю этот запах жизни.

— Ну что, — шепчу я с ласковой улыбкой, глядя в его круглые серьёзные глаза, — пойдём собирать чемоданы?

— А я пойду почитаю, какие можно оставить сюрпризы этой Оленьке, — фыркает Мила. — Надо шпротину спрятать в плинтус для начала.

— Папа, я развожусь, — говорю я.

— Нет, — папа хмурит свои кустистые седые брови и зло сжимает подлокотники кресла.

На коленях у отца лежит старая кожаная папка, которую он сжимает пальцами с набухшими венами и старческими пятнами.

Твидовый пиджак темно-коричневого цвета сидит на нем мешковато, хотя когда-то он был сшит точно по фигуре. Седые, кустистые брови нависают над глазами, и эти глаза смотрят на меня сейчас так, будто я все еще мальчишка, которого можно поставить в угол.

— Да, — пожимаю плечами.

— Я тебе сейчас тогда ремня всыплю…

— Папа, хватит, — вздыхаю.

Он хмурится, и морщины на его лице становятся глубже.

Отец смотрит на меня исподлобья. Его ноздри раздуваются, как у старого боевого коня, который чувствует запах дыма. Он сглатывает, и я вижу, как дергается его гортань под тонкой пятнистой кожей.

А потом он вздрагивает.

Резко, всем телом. Его рука взлетает к груди, пальцы впиваются в ткань пиджака у самого сердца. Он закатывает глаза так, что видны только белки, и начинает тяжело, прерывисто дышать.

— Папа, хватит! — раздается голос из-за моей спины.

Я оборачиваюсь.

Демьян стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к высокому дверному косяку. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и хищным, жестким лицом. Темные волосы с обильной сединой на висках зачесаны назад, открывая высокий лоб.

На нем белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая жилистые предплечья.

— Тебе уже никто не верит! — говорит Демьян, и в его голосе слышится усталая насмешка.

Отец кряхтит. Его голова запрокидывается на спинку кресла, рот приоткрывается, и я вижу, как по подбородку стекает тонкая струйка слюны. Он изображает агонию так убедительно, что я пугаюсь.

Я дергаюсь, чтобы встать с кресла, помочь ему, вызвать врача, но мимо меня проходит Демьян. Он кладет тяжелую ладонь мне на плечо и давит, заставляя сесть обратно. Пальцы у него жесткие, горячие, и я чувствую их давление сквозь ткань пиджака.

— Он опять прикидывается, — говорит брат.

— Не… могу дышать… — папа кряхтит, обмякает в кресле, и я пугаюсь.

Хочу встать с дивана, но мимо проходит Демьян. Давит на плечо, вынуждая сесть обратно:

— Он опять прикидывается.

Демьян обходит кресло, встает позади и за подмышки встряхивает нашего отца, который уже пускает слюни и задыхается.

— Рано помирать собрался, — шипит ему в ухо Демьян, — ты еще не оспорил мое опекунство, и я заведую всем твоим наследством.

Отец оживает мгновенно.

Он резко выпрямляется, отмахивается от Демьяна с такой силой, что его рука со свистом рассекает воздух. Пытается схватить брата за ухо, но Демьян ловко уклоняется, и его лицо растягивается в довольной, злой ухмылке.

— Бессовестный! — орет отец. — Черт самый настоящий! — Он переводит дыхание и тычет в меня дрожащим пальцем. — И это ты виноват, что твой брат разводится! За тобой повторяет!

Я молчу.

Отец фыркает, одергивает пиджак и садится настолько прямо, насколько это вообще возможно в его возрасте. Позвоночник хрустит. Его глаза становятся ясными и строгими.

Будто и не было никакой деменции, которую ему официально диагностировали три года назад.

— Мне твоя Настя никогда не нравилась, — папа прищуривается, — но раз ты выбрал эту женщину, так яростно ее отстаивал, то будь любезен прожить с ней жизнь, а то… выходит, что ты мне зря нервы мотал, щенок.

— Я ее не люблю, — пожимаю плечами. — Я люблю другую, — продолжаю я, чувствуя, как каждое слово отдает теплом в груди. — И у меня… от этой другой сын родился.

— О, папа, поздравляю тебя, — Демьян садится в свободное кресло рядом, — ты стал опять дедушкой.

— Тебя это веселит? — папа смотрит на Демьяна. — Вы свои семьи разрушаете.

— Я знаю, что ты сейчас бурчишь лишь для приличия, — тот хмыкает. — И мы, — он переводит на меня спокойный взгляд, — посидим, послушаем твое ворчание, да, Глеб.

Я вскидываю бровь.

Мой брат никогда не отличался терпением. Это резкий, жесткий и грубый мужик, который полон агрессии и раздражения, но сейчас… сейчас он спокоен.

На отца не раздражается, меня не оскорбляет, не психует и никому не угрожает.

— Я не понял… ты тоже разводишься? — спрашиваю я.

Демьян улыбается. Широко, почти по-мальчишески. От этой улыбки морщины вокруг его глаз становятся глубже, но лицо молодеет на десять лет.

— Да, как-то так вышло, а я и сам не понял, — Демьян разводит руки в стороны. — Не планировал, но… как говорится, старая любовь не ржавеет.

— У этого хотя бы старая любовь, — отец вскидывает в сторону Демьяна руку, — а у тебя новая!

Просто раз — и другая баба с ребенком нарисовалась!

— Пап, я пытался… — начинаю я, но слова застревают в горле.