Глеб криво усмехается.

— Он сейчас немножко отойдёт от своей обиды. И, возможно, после развода возьмёт тебя замуж. Ты на радостях родишь ему ребёнка и он опять начнёт гулять. И обязательно это перед собой, перед другими — как-нибудь да оправдает свою ложь и измены.

— Со мной будет иначе, — шепчет Оля. — Просто Рита его не любила... просто ему было тяжело... ты просто не понимаешь...

— О, я как раз таки всё хорошо понимаю! — Глеб подаётся вперёд. — Оля, я тебе говорю всё это как хронический ходок. И в нём нет силы от всего этого отказаться.

Он расплывается в жуткой, звериной улыбке.

— Не тешь себя иллюзиями.

Ольга молчит. Её лицо бледное, губы дрожат. Глеб резко встаёт.

Стул отъезжает, ножки скребут по линолеуму. Он выхватывает из кармана брюк смартфон. Не глядя на меня, не глядя на Олю, он выходит из кухни в прихожую.

Слышу из прихожей его приглушённый голос.

— Нам надо поговорить.

— Да мне насрать, что ты сейчас с подругой на маникюре сидишь! — он повышает голос до раздражённого баса. — Я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!

Я молчу. Смотрю перед собой.

Оля подаётся ко мне. Её влажные, горячие пальцы вновь гладят моё предплечье.

— Наверное, поэтому Боженька так наказал Риту, — шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. В её карие, полные сочувствия, наивные глаза недоуменно смотрю.

— Такие болезни у женщин не просто так появляются, — продолжает она. Слабо улыбается. — Пусть теперь Глеб ухаживает за ней. Пусть Глеб и хоронит.

— Боже, — выдыхаю я.

Упираюсь лбом в кулаки. Закрываю глаза.

— Какая же ты дура, — шепчу я.

* Настя *

— Вот вцепился мой Сашка в эту Милу, не отдерешь!

Я недовольно фыркаю и кошусь на Катю, которая задумчиво перебирает палитру гелевых лаков.

Катя поднимает на меня свои идеально подведенные глаза.

Потом я обращаюсь к своей маникюрше Дине и протягиваю свои ручки. Любуюсь на секунду своими ухоженными пальцами с идеальной нюдовой основой.

— Сегодня хочу что-нибудь поострее.

Прищуриваюсь и хитро улыбаюсь. В зеркале напротив вижу свое отражение: рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, легкие веснушки на скулах, зеленоватые глаза.

— Что-то у меня сегодня настроение какое-то хищное.

— Хорошо, без проблем, — кивает Дина.

Она невозмутима. Короткие темные волосы убраны под косынку, на лице — маска внимания и профессионализма. Дина работает в этом салоне уже лет пять, и я у нее постоянно делаю ногти. Она знает все мои секреты, но никогда не подает виду.

Женщина-сейф. Поэтому я могу говорить при ней все, что угодно.

Я вновь смотрю на Катю, ожидая ее ответа.

Она сосредоточенно перебирает красные оттенки: алый, бордовый, винный, терракотовый. Её пальцы с длинными нарощенными ногтями касаются пластиковых кончиков, и я слышу легкий щелчок.

— Ну, видимо, мальчик твой правда влюбился, — Катя пожимает плечами и откладывает один флакон в сторону. — Это не лечится, Насть.

— Влюбился в дочь шлюхи, — кривлю я губы.

Слова выходят жесткими, почти грубыми, но я не хочу их смягчать. Зачем? Истина она и есть истина.

Катя отвлекается от палитры, разворачивается ко мне и вскидывает аккуратно выщипанную и уложенную бровь:

— Ты и правда сегодня слишком хищная и бессердечная.

— Ну, Кать, — я подаюсь в ее сторону, подхватываю с блюдца чашку с капучино, делаю глоток.

Горячая, сладкая жидкость обжигает язык. Кофе с корицей — мой любимый. Аромат специи смешивается с запахом гель-лака и ацетона в воздухе, и получается странный острый коктейль.

Я хмурюсь и ставлю чашку обратно.

— Но ведь правда, дочь шлюхи.

Поджимаю губы. Подушечка пальца скользит по ободку чашки, собирает капельку кофе.

— Нет, ну ты представляешь, эта Рита... неизвестно, под кого легла, неизвестно, от кого родила, мужа обманывала целый год.

Я хмурюсь. В голове прокручиваются картинки тех дачных выходных.. Ее улыбка. Ее пироги. Её идеальный порядок на кухне. А под этой маской скрывалась обычная шлюха.

— А характер у девочек все равно передается от мамы.

Фыркаю.

— И моего Сашку также однажды наградят рогами и нагуленным ребенком.

— Ну, а если Мила действительно хорошая, добрая и честная девочка? — Катя косится на меня и улыбается. — Вдруг она совсем не такая, как мама? И вдруг твой Саша будет действительно с ней счастлив?

— Не будет, — зло прищуриваюсь я.

Странное, горячее чувство поднимается от груди к горлу. Это страх потерять сына и ревность.

— Это что за бардак вообще будет? Моему сыну придется все равно общаться с этой... с тещей-шалавой. И нам тоже придется как-то друг с другом взаимодействовать. Мы же, типа, будем родственниками.

Нет. Нет, нет, нет.

Качаю головой.

— Это невозможно. Это неправильно.

Отворачиваюсь и смотрю в окно. За стеклом стремительно пролетает ласточка. Она чертит крыльями воздух, и я вздыхаю.

Дина, тем временем, вскрывает пакетик с ножничками и фрезами. Она раскладывает их на стерильной салфетке. Аккуратно, ровно, как хирург перед операцией.

Катя выбирает глубокий бордовый цвет и показывает его своей маникюрше — молчаливой девице с пепельными волосами, собранными в строгий пучок. Та кивает и делает вид, что нас не слушает.

— Ну, раз ты так переживаешь, — Катя разворачивается ко мне, и её голос становится тише, — то ты должна задуматься над тем, как избавить своего Сашу от Милы.

Я вскидываю бровь.

— Но как это сделать? Он реально влюблен. Я ему слова не могу против этой дебильной семейки сказать, так он меня затыкает.

Катя улыбается мне. Улыбка у нее мягкая, почти ласковая, будто перед ней сидит какая-то маленькая дурочка, которая ничего не понимает в этом мире..

— Нужно сделать так, чтобы от этой любви ничего не осталось.

Я прищуриваюсь на Катю. Задумываюсь.

Она подается в мою сторон. Голос становится заговорщическим шепотом:

— Это, конечно, будет очень жестоко по отношению к твоему мальчику, — она усмехается уголками губ, — но зато... Ты избавишься от Милы и от её матери-шлюхи.

— Что ты имеешь в виду? — я прищуриваюсь на Катю.

— Я имею в виду, что надо сейчас схитрить, — Катя пожимает плечами, будто предлагает что-то совершенно обыденное. — Её можно и нужно сделать той, кто перед свадьбой бессовестно изменила Саше.

Я задумываюсь.

Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь — коротко,

Катя продолжает напирать.

— А у Милы есть какие-нибудь мальчики-друзья?

Я качаю головой.

— Нет. Она... — задумываюсь, перебирая в памяти скудные сведения о невестке, — она вроде домашняя. Все время с Сашкой.

— Ладно. — Катя не сдается. — А друзья у Саши ведь должны быть?

Я медленно киваю. Да, есть. Конечно, есть. Он у меня очень общительный.

— Ну, — Катя прищуривается, и в её глазах загорается холодный, расчетливый огонь, — нужно выбрать кого-нибудь, кто согласится за денежку с Милой повеселиться.

Я задумываюсь.

Да. У Саши есть один хороший приятель. Костик. Они дружат с первого курса. Костик — сирота, поступил в университет по сиротской квоте, а мой Сашка….

Добрый, наивный идиот.

Этот Костик... он, наверное, ради денег мог бы помочь мне отвадить от Саши Милу.

— Организовать встречу, напоить Милу, а потом… — Катя хмыкает и откидывается на спинку стула. — Дело техники… Потом отправить фотографии… Или даже видео.

Я представляю это. Мила в постели с Костиком.

На моих губах расплывается улыбка. А мне эта идея нравится. Наша семья избавится от двух шалав.

В этот момент на столе вибрирует телефон. Я аж подпрыгиваю на мягком стуле. Кофе в чашке вздрагивает, расплескивается маленькой лужицей на блюдце.

Звонит Глеб.