Оля тоже вздыхает. Обиженно закатывает глаза и отворачивается от меня. Её профиль чётко вырисовывается на фоне окна: прямой носик, четкий подбородок и длинная смуглая шея.

Ревнует.

И, надо признаться, я сейчас специально спровоцировал её на ревность. Нравится мне, когда она злится и сердится. Она становится ещё более соблазнительной: глаза горят, губы дрожат, на скулах проступает румянец. В гневе она прекрасна.

Да и любовниц всегда надо держать в тонусе. Они должны знать своё место. Они всегда на втором месте после семьи, и у них никогда не будет власти над мужчиной. Периодически об этом надо напоминать, а иначе наглеют.

Я подтягиваюсь на локтях и тянусь за телефоном, который лежит на прикроватной тумбе. Рядом с телефоном лежат серебряные серёжки Оли, тонкий браслет с подвеской в виде сердечка и недочитанный любовный роман в мягкой обложке.

Забавно: она читает про принцев, а спит с женатым.

Смотрю на часы. 16:30. Как раз есть время неспешно принять душ, и дома я буду вовремя к вкусному и сытному ужину.

— Мне иногда кажется, что ты меня совсем не любишь, — шепчет Оля и не смотрит на меня.

Её голос дрожит. Она сидит ко мне спиной, и я вижу, как напряглись её лопатки.

Я сажусь. Простыня сбивается в ногах, и я откидываю её в сторону. Придвигаюсь к Оле со спины, обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Она сладко и чуть горьковато пахнет нашей близостью.

Зарываюсь носом в её волосы у виска. Целую макушку и говорю низким, вкрадчивым голосом:

— Ну что ты за глупости говоришь? Конечно, люблю. Просто я связан по ногам и рукам, моя хорошая.

Она замирает в моих объятиях.

— У меня маленький ребёнок, ему нужен отец, — продолжаю я тихо, почти задушевно. — И ты же сама знаешь... жена у меня ещё болеет. Ну как я могу её оставить?

Оля резко отстраняется. Разворачивается в моих руках и всматривается в мои глаза. Её лицо сейчас так близко к моему, что я вижу каждую ресничку, каждую крошечную точку в радужке её карих глаз. Они влажные, блестящие и полны отчаяния.

— И неужели нам вот так и жить? — её голос срывается на шёпот.

Я касаюсь щеки Оли и улыбаюсь с той долей тепла, которую я научился отмерять идеально точно. Ни грамма больше, ни грамма меньше, чтобы не наглела.

— Ну, это будет совсем уж бесчеловечно — сейчас бросить мою жену, — говорю я и пожимаю плечами, будто сама мысль об этом мне противна. — Я же не подонок какой-нибудь.

Оля молчит.

Женщины почему-то очень любят верить в сказки про больных жён. Наверное, здесь включается женская солидарность. Оставлять больную жену с маленьким ребёнком… так поступит только совсем уж подонок.

А они подонков любить не хотят. Им нужно верить, что их любовник — благородный страдалец, а не расчётливый мужик, который просто не хочет терять комфорт.

Благородный страдалец. Звучит смешно.

— А если я с тобой хочу семью, Никита? — Оля в отчаянии заглядывает в мои глаза.

Я обхватываю её лицо руками, и я заглядываю в её карие, полные слёз глаза.

— Я бы тоже этого хотел, мой зайчик, — говорю я тихо и проникновенно.

Вру, конечно. Но вру так убедительно, что сам на секунду верю. В том-то и дело, что я умею врать, как дышать. Я не моргаю, не отвожу взгляда и не потею.

— Ну ты пойми, — продолжаю я, и мой голос становится чуть печальным, — у меня сейчас свадьба дочери, реабилитация жены, младенец на руках...

Оля всхлипывает. Её ресницы слипаются от слёз, и одна капля скатывается по щеке.

А я люблю мою жену и расставаться с ней не хочу.

Рита — это моё.

Моя женщина, моя земля, мой дом. А Оля и все, кто были до неё, — это… десерты и баловство.

Поэтому песенка Оли для меня спета. Придётся рвать с ней отношения, как и с другими женщинами до неё. Слишком уж сильно она стала пробивать установленные мной границы.

Поменять я не могу и не хочу только Риту. Вот она всегда будет моей.

Господи, как любят женщины всё усложнять!

Я вновь целую Олю, но уже в губы. Глубоко, влажно, с напором, чтобы она почувствовала: я всё ещё здесь, я всё ещё её. Она отвечает с жадностью утопающей, и её руки обвивают мою шею. Чувствую на губах солёный привкус её слёз.

А затем я резко отстраняюсь и поднимаюсь с кровати.

— Никита! — окликает она меня.

Я уже у двери. Оля семенит за мной. Она накинула на плечи простыню, но ткань сползает, обнажая ключицу с моим засосом.

— Знаешь, — её голос дрожит, и глаза заполняются слезами, — я совсем не против стать мамой твоему Максимке.

Я замираю и медленно оглядываюсь на Олю. Не верю своим ушам.

— Когда Рита умрёт... он не останется сиротой. У вас буду я. У тебя и у Максимки буду я.

Две недели прошло с тех пор, как мы вернулись с дачи. Две недели я просыпаюсь среди ночи от каждого шороха и вздрагиваю, когда звонит телефон и когда соседи стучат в дверь.

Две недели я не живу, я существую, но никто не замечает того, что я проживаю самый настоящий ад

дочка готовится к свадьбе,муж улыбается за ужином и хвалит мои пироги, Максимка агукает и тянет пухлые ручки к погремушкам.

И весь этот хрупкий уютный мир может рухнуть в любую секунду. Стоит Глебу только захотеть.

Поэтому я ненавижу его.

Ненавижу за то, что он уничтожил мой покой. За то, что разрушил хрупкий мир, который я выстраивала весь этот год по кирпичику. За то, что забрал контроль над ситуацией в свои руки, а я теперь даже дышать нормально не могу. За то, каждый вдох отравлен ожиданием катастрофы.

Да, я выбрала ложь. Потому что правда никому не нужна. Потому что правда не освободит, а уничтожит. Я выбрала изо дня в день идти по дороге искупления перед мужем, дочерью и сыном.

Я решила, что мою ошибку я исправлю любовью, отчаянной заботой и слепым доверием, а Глеб...

Глеб теперь может в любой момент явиться и обнулить весь этот год, в который я вновь училась любить Никиту и пыталась простить себя.

Я качу коляску по главной дорожке сквера. Колёса мягко шуршат по асфальту. Полуденное солнце пробивается сквозь густые кроны старых лип, рассыпается по дорожке золотыми пятнами, и я жмурюсь от яркого света.

В сквере полно людей. Молодая мама с близнецами на площадке — они качаются на качелях и визжат от восторга. Пожилая пара на скамейке кормит голубей, и те слетаются к их ногам серой воркующей тучей. Стайка подростков на скейтбордах проносится мимо, обдавая меня запахом пота и сладкой газировки.

Кто-то слушает музыку из портативной колонки — дерзкий и резкий рэп про любовь и разборки во дворе.

Я хочу быть сейчас просто мамой, которая вышла на приятную прогулку после обеда. Я хочу наслаждаться этим днём, этим солнцем, этим мирным счастьем, но мысли перескакивают с Глеба, который, вероятно, уже сделал тест ДНК, на Никиту, которого у меня не выходит уличить в обмане.

Сделал ли Глеб тест? Сколько вообще ждать результатов? Неделю? Две? Месяц?

И что потом? Он позвонит мне и скажет: «Рита, Максим мой сын»? Или приедет молча, без предупреждения, и просто поставит перед фактом? Или, что ещё хуже, явится к Никите и выложит всё — и про ту ночь, и про тест, и про мою измену?

Мне плохо. Мне муторно. Мне горько.

В груди разрастается холодная, липкая пустота, и я чувствую, как под ложечкой сосёт от голода, но я не могу есть. Уже вторую неделю я заставляю себя глотать хоть что-то, потому что мне нужно кормить Максимку, но каждый кусок встаёт поперёк горла.

А Никита? Глеб сказал, что мой муж хвастался изменами, а я ведь пообещала верить Никите.

Я после той ночи дала себе слово: больше никаких подозрений, никакой паранойи, никаких истерик. Я решила, что если я сама оступилась, то не имею права подозревать мужа.

А сейчас... Сейчас я опять полна паранойи и подозрений, которые никак не могу подтвердить. Либо Никита мастерски шифруется, либо Глеб из-за своей противной вредности просто хотел сделать мне больно.