Друг Саши. Подлый и жадный сирота, которая согласился ради московской квартиры опоить и соблазнить Милу. И у меня будут фотографии и даже, возможно, видео. Я с ним связалась на следующий день после того, как ушёл Глеб.

Если я не буду счастлива, то никто не будет

А потом я скажу Саше: “Я же говорила. Вся в мать”

— Сынок…

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю, потому что из-за угла дома доносится громкое гусиное гоготание.

Я замираю.

Поворачиваю голову на звук, и из-за кустов крыжовника, из-за старой яблони, ветви которой почти касаются земли, выходит Костик.

Он идёт лёгкой, развязной походкой.

На нём выцветшие шорты цвета хаки, растянутая футболка. Светлые волосы взлохмачены, а на лице играет довольная, счастливая улыбка.

И в руках он держит гуся.

Большого, белого, с длинной шеей. Гусь вытягивает голову, шипит и гогочет, но не вырывается.

— А чего вы меня обманывали? — смеётся Костик, подходя ближе. — Шикарный гусь, мы с ним подружились. Смотрите. Тяжеленный, зараза! Но меня признал!

Он обращается к Саше, подмигивает.

— Гляди, он меня ни разу не укусил.

Я не дышу.

Костик замечает меня только сейчас. Останавливается. Вскидывает бровь. Гусь в его руках возмущённо гогочет и пытается вырваться.

Мы смотрим друг на друга.

Что он здесь делает? Он приехал к Саше и Миле, чтобы реализовать нашу сделку? Или...

— Мам, — голос Саши обрывает мои мысли.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его лицо теперь не кажется мне усталым. Оно кажется мне чужим и разочарованным.

— Я в курсе того, что ты задумала. Поэтому уезжай. Не хочу тебя сейчас видеть. Не хочу и не могу.

* Настя *

Солнце бьёт в затылок, нагревает волосы, и я чувствую, как капелька пота медленно ползёт по шее за воротник футболки. Мне сейчас до слез липко и противно.

— Что? — шепчу я, и у меня начинают дрожать губы.

Пытаюсь судорожно сообразить, как мне сейчас быть и как выкрутиться из этой дурацкой ситуации. Честно, не ожидала, что этот нищий и жадный Костик вот так меня подставит. Вот так легко откажется от квартиры в центре Москвы ради дружбы, в которую я не верю.

— Простите, тёть Насть, — Костик поудобнее перехватывает гуся и крепче прижимает его к себе. Белое оперение топорщится, гусь вытягивает шею и злобно шипит, но Костя совсем его не боится. — Не смог я пойти на такое. Всё-таки сирота — это не равно подонок. Может, в вашем мире оно — так, но не в моём мире. Я сам на квартиру заработаю, а, может, и на до с гусями.

Гусь вдруг дёргается, вырывает крыло из захвата Костика и бьёт им по воздуху с глухим хлопком.

Меня начинает трясти. Сначала руки, потом плечи. Я делаю шаг назад, и каблук проваливается в щебёнку.

— Я не понимаю, о чём речь, — говорю я, и голос дрожит. Придаю ему обиду, беззащитность. — Костик, ты, наверное, меня неправильно понял. Я…

Да вот оно. Я должна сыграть перед сыном дурочку, которая вообще ничего не понимает. В конце концов, обыграю всё так, что Костик просто оболгал меня. Сирота, что с него взять? Психика нестабильная, воспитания никакого. Кто ему поверит? А я — мать

— Милый, — поворачиваюсь к Саше и заглядываю в его мрачное лицо. — Я совсем не понимаю, о чём речь…

Саша угрюмо переглядывается с Костиком. Тот лишь пожимает плечами. Саша спускается с крыльца размашистым, злым шагом. Гравий хрустит под его босыми ступнями. Подходит ко мне вплотную. Я чувствую запах его пота — резкий и молодой.

Он заглядывает мне в глаза. Сверху вниз. Я смотрю на его подбородок — там пробивается щетина, твёрдая, колючая.

— Хорошо, мама, — говорит он тихо, и я слышу в его голосе металл. — Если ты заставляешь меня сказать это вслух, то я скажу это вслух.

Он делает шумный и глубокий вдох.

— Ты хотела, чтобы мой лучший друг изнасиловал мою невесту. И чтобы это всё было снято на фото и видео.

Где-то за забором стрекочут кузнечики.

Краем глаза вижу, как Мила на крыльце медленно отводит взгляд. Закрывает глаза. Трагически поджимает губы. Будто она тут жертва.

— Сынок, — всхлипываю я и прижимаю руки к груди. — Что ты такое говоришь? Не было такого! Костя просто… Костя меня неправильно понял… Я ничего такого не хотела…

— Хватит, мама, — Саша прищуривается. — Достаточно.

Он говорит по слогам:

— Маргарита права. Ваши отношения с отцом никаким боком не должны касаться меня и Милы. Никаким.

Я открываю рот, но он перебивает:

— И знаешь? Если я должен бояться того, что Мила будет мне изменять, то и Мила должна бояться того, что я буду как мой отец.

— Сынок, я просто хочу тебя уберечь от ошибки! — выдыхаю я.

Саша вдруг хватает меня за запястья. Его пальцы горячие, сильные, сжимают так крепко, что хрустят косточки. Он наклоняется к моему лицу:

— Мама, — шепчет он, и в его шёпоте столько угрозы, что у меня подкашиваются колени. — Я люблю Милу и я хочу того, чтобы она была моей женой. И она будет моей женой. И наши ошибки будут нашими ошибками. И я больше ничего не хочу от тебя слышать после того, что ты хотела сделать с Милой, со мной, с моим другом.

Он отпускает мои запястья. Кровь приливает к пальцам, покалывает тысячами иголок.

Я обречённо сглатываю. Открываю рот, чтобы возразить, но он вновь перебивает меня.

— И знаешь, мама, — голос Саши становится тише, тяжелее. — Я сначала думал, что это отец виноват. Что ты из-за него решила всё это устроить. Решила отомстить Маргарите. Женщины ведь… они такие непредсказуемые.

Он усмехается криво, одними уголками губ.

— Но что-то мне подсказывает, что и без всей этой истории с Маргаритой, с внебрачным сыном и с изменами отца… ты бы всё равно попыталась провернуть эту мерзость.

— Милый! — хватаю Сашу за руки. Сжимаю его пальцы. — Я просто запаниковала! Я… я просто осталась одна! Папа ушёл, ты непонятно куда уехал… Я осталась одна, совсем одна…

Слёзы текут по щекам. Соль разъедает кожу.

— Саша, ты же мой сынок! Я ведь тебя на руках качала, грудью кормила! — голос срывается на подвывание. — Сыночек! Только ты у меня остался! Только ты! Папа нас предал, он предал меня! Неужели ты не понимаешь, как мне сейчас больно? неужели и ты от меня отказываешься?

Саша смотрит на меня. Долго. Пристально. Его лицо не меняется — ни морщинки, ни тени сомнения.

— Сейчас тот момент, мама, — говорит он тихо и ласково, — когда я должен выбрать: быть маменькиным сынком или мужчиной, который готов строить свою семью и растить собственных детей.

Он вырывает руки. Отступает к крыльцу.

— Я выбираю быть мужчиной.

— Это большой грех! — в отчаянии шепчу я. — Отказываться от матери! Это большой грех, Саша!

Он уже на крыльце.

— Знаешь, мам, — он оглядывается и щурится, и солнечный блик падает на его лицо, высвечивает мелкие капельки пота на висках, — мне даже интересно, что на это скажет отец. Ведь он в последнем разговоре со мной о тебе старался говорить без каких-либо обвинений. И, наверное, поэтому я не понял, почему он вдруг решился на развод.

Он усмехается.

— Но теперь — я его понимаю. Так нельзя, мама. Просто нельзя. И никто в этом не виноват, что ты такая… только ты сама.

Он поднимается на ступеньку выше. Костик с гусём молча отступает в сторону. Птица вдруг замолкает, притихает, будто тоже слушает.

— А теперь уходи, — Саша смотрит на меня сверху вниз. — Просто уходи, мам. Мне тут хорошо, и я, как сказала, Маргарита, должен выбирать себя, мою Милу и мою жизнь.

Мила на крыльце молчит. Не смотрит на меня. Прячет лицо в тени, отворачивается к стене дома.

Костик гладит гуся по шее. Тот закрывает глаза и наконец расслабляется.

А я не могу пошевелиться.

Я потеряла всё. Я заигралась.

Но если у меня нет теперь ни мужа, ни отца, ни высшего общества, то будут деньги. Да, я должна сохранить хотя бы деньги!