Он открывает глаза и с любовью смотрит на меня. В его серых глазах плещется тёплое, сытое удовлетворение. Он тянется через стол и накрывает мою ладонь своей. Ладонь горячая, чуть влажная от пота.

— Именно ради таких моментов я и живу, Ритуль.

И самое страшное, что он сейчас не врёт. Я это знаю.

Он правда благодарен мне за вкусный ужин. Он правда сейчас, в данный момент, любит меня. Он правда радуется тому, что вернулся в тёплый и уютный дом, где пахнет курицей с тимьяном и яблочным пирогом. Ему сейчас действительно хорошо и сладко.

И от этого ещё горше.

Я перевожу взгляд на настенные часы. Простые, белые и круглые.

У меня есть ещё час. Мила обещала вернуться с Максимкой к восьми вечера. Я попросила её погулять с братом и выделить «нам с папой» два часика для романтики. Она тогда подмигнула мне и рассмеялась:

«Мам, вы такие милые». Бедная моя дочка сейчас гуляет где-то в парке, катит коляску, сюсюкает с младшим братом и не знает, что вернётся домой в настоящий апокалипсис.

На меня опять накатывает волна вины. Она зарождается в животе, поднимается к горлу тёплой, горькой волной, сжимает его спазмом, но эта вина уже не заставит меня молчать.

— Никита, — я подпираю лицо кулаком и смотрю на него в упор. — Как сильно ты меня любишь?

Никита прихлёбывает чай из большой фаянсовой кружки. Чай с молоком, как он любит. Делает глоток, вскидывает бровь и хмыкает:

— Что-то у тебя гормоны, что ли, разыгрались? Прямо не отстаёшь от меня сегодня с любовью-то. Что-то у нас сегодня намечается?

Беззлобно улыбается и подаётся в мою сторону.

— Люблю, Ритуль… — он прищуривается. — Бесконечно.

Он протягивает широкую, сильную, с коротко подстриженными ногтями руку. Я вкладываю свою ладонь в его. Моя кожа бледная, почти прозрачная в сравнении с его загорелой. Его пальцы смыкаются вокруг моих, горячие и уверенные.

Я улыбаюсь. Медленно, чуть наклонив голову к плечу.

— И твоя бесконечная любовь готова на всё?

— Значит, твоя любовь готова узнать то...

Я не договариваю. Беру паузу. Вдыхаю запах кухни: тимьян, яблоки, уксус.

Я ловлю каждую секунду этой тишины. Последние секунды старой жизни. Последние секунды перед правдой, которую я до истерики боялась.

— ...то, что год назад я тебе изменила.

Наши руки всё ещё держатся друг за друга.

Я чувствую, как вздрагивают и каменеют пальцы Никиты. Мышцы на его предплечье напрягаются, вздуваются тугим жгутом. Кадык дёргается, а зрачки расширяются, и глаза становятся чужими.

Молчание.

— Что? — наконец хрипло выдавливает он.

— Год назад я тебе изменила, — повторяю я безжизненным, ровным тоном. — Со случайным мужчиной. В ту ночь, когда ты не пришёл на свидание и забыл о том, что я ждала тебя в ресторане. Я была с другим мужчиной. Подвернулся случайно.

Я не стану уточнять, что это был Глеб. Не сейчас.

Пусть Глеб о своих грехах сам признается и рассказывает, если осмелится, а если решит и дальше играть в счастливую семью со своей Веснушкой… Что же, я не имею права ему в этом мешать.

Моя ответственность касается только моей семьи и моего мужа.

Рука Никиты в моей ладони вздрагивает. Он возмущённо, растерянно всхрапывает, как конь, который почуял опасность, но ещё не понял, откуда она исходит.

Отдёргивает ладонь, будто обжёгся, и откидывается на спинку стула. Стул скрипит и немного отъезжает назад по инерции. Ножки царапают кафель.

Никита смотрит на меня широко раскрытыми, немигающими глазами. Не дышит.

Я тем временем беру кусочек шарлотки. Аккуратно, вилкой, перекладываю его на свою тарелку. Самое время для десерта, ведь во рту слишком горько.

Отламываю чайной ложкой маленький кусочек. Отправляю в рот. Яблоки с корицей, мягкое тесто, хрустящая сахарная корочка. Жую медленно, не спуская взгляда с Никиты.

— И раз ты бесконечно любишь меня, — говорю я и проглатываю, — то и примешь то, что Максим не твой сын.

Я делаю глоток остывшего чая. Чай горький — слишком долго заваривался.

Никита резко встаёт. Стул с грохотом опрокидывается на пол. Я поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня в брезгливом ужасе. Его рот приоткрыт, губы дрожат, и на лбу выступает испарина. Он не может вымолвить ни слова, только стоит и смотрит на меня так, будто видит перед собой чудовище.

Жуткое зрелище.

— Не мой? — переспрашивает он сипло. — Не мой сын?

— Не твой, — тихо повторяю я свой приговор.

На самом деле я так и не знаю, чей сын Максим, но я решила сегодня Никиту не только обрадовать новостью о том, что я подлая изменщица и лгунья, но и добить словами о том, что он для Максимки никто.

Он целый год сюсюкал с чужим ребёнком. Это уничтожит его как мужчину. Убьёт его эго. Сотрёт в пыль его самодовольное чувство собственника, его хозяйскую уверенность в том, что жена и дети — это его вещи.

У него не было и нет власти.

Но дело не только в мести. Дело в нём самом.

Во мне ещё теплится маленькая и глупая надежда, что он просто из незрелости и эгоизма изменял мне. Что моя жестокость с моей стороны заставит его переосмыслить всю жизнь. Заставит задуматься, что есть для него любовь и на что он действительно готов ради любви.

Кричать о красивые слова, которые ничего не стоят, может каждый, но не всякий готов принять ошибки другого. Принять уродливую сторону другого. Не испугаться грязи.

Любовь — это всё же не про вкусно пожрать и сладко поспать рядом с тёплой и уютной женой. Любовь — это нечто большее. Любовь — это борьба. Любовь — это перерождение через боль. Любовь — это глубокая метаморфоза души.

Та метаморфоза, которая может простить чужие грехи и которая может даже полюбить чужие грехи.

Способен ли Никита на такую метаморфозу? Будет ли он способен в итоге прийти к той любви, для которой неважно, кто отец Максима?

— Это шутка какая-то, — голос Никиты дрожит и срывается на фальцет. — Рита... Рита, если это так, то это совсем не смешно.

Смотрю на него и молчу. Пусть вглядывается в мои глаза и сам ищет ответ. Я устала врать. Я устала не спать ночами. Я устала бояться правды.

Никита хвастался изменами перед незнакомым мужиком. Никита выдумал сказку о моей смертельной болезни, чтобы удержать любовницу на коротком поводке.

Но сейчас он стоит передо мной с лицом оскорблённого праведника.

Признается ли он сам в своих грехах? Хватит ли у него смелости признать и свою скрытую, тёмную сторону души? Или он предпочтёт сыграть передо мной бессовестно обманутого мужа, который любил и верил, а его предала подлая жена?

— Нет, — тихо отвечаю я. — Это не шутка. Год назад я изменила тебе со случайным мужчиной и родился Максим.

Я сейчас дарю Никите шанс тоже сказать мне правду и покаяться. Позволяю вместе со мной шагнуть вперёд в нашей непростой семейной жизни. Я жду, что он тоже сорвёт маску и покажет уродливый лик изменщика и обманщика.

Никита отступает от меня на два шага. Проводит ладонями по голове, сжимает пальцами короткий седой ёжик. Выдыхает шумно и с присвистом. Отворачивается к окну. Его плечи напряжены, спина прямая, неестественно прямая. Он смотрит перед собой невидящим взглядом в темноту за стеклом.

Я жду минуту.

— Ты не хочешь мне ничего сказать? — спрашиваю я.

Он медленно поворачивается ко мне. И я вижу, как меняется его лицо. Мышцы перестраиваются, собираются в новую, незнакомую мне маску. В его глазах больше нет любви, нет удовольствия и нет ленивой, сытой радости довольного мужа. Там только ненависть. Только гнев. Только чёрная, клокочущая ярость.

— Ах ты, шлюха, — выдыхает он.

Я едва успеваю поднять со стола чашку с чаем. Его руки хватают край стола, и он с рыком переворачивает его. Тарелки летят на пол и разбиваются с грохотом и звоном. Курица, картофель, салат — всё смешивается в одну безобразную кучу. Шарлотка падает последней, влажно шлёпается на кафель и рассыпается яблочными ошмётками.