— Агу! — выдаёт он громко, восторженно. Целую тираду: — Агу-агу-гу!

А затем смеётся.

Я застываю в шаге от дивана. Болезненное умиление и жгучая обида смешиваются в груди.

Чужой мужчина держит моего сына на руках.

Чужой мужчина смотрит на него с такой нежностью, которую я ни разу не видела на лице Никиты.

— Так, — Глеб с нарочитой серьёзностью хмурится и поворачивает Максима к себе. — Ну-ка, ну-ка, а тут поподробнее.

Максим в ответ улыбается шире. Беззубый розовый рот, влажные дёсны, две крошечные складочки на переносице. Он лопочет что-то нечленораздельное — длинную, серьёзную речь на младенческом языке. Сначала смотрит на пуговицу, потом поднимает глаза на Глеба, и в этом взгляде столько важности, будто он говорит, правда, о чем-то очень важном.

Глеб удивлённо вскидывает брови. Горизонтальные морщины на лбу углубляются.

— Да ты что? — переспрашивает он.

Максим крякает, и вдруг издаёт короткий смешок.

Я замираю.

Глеб тоже замирает, а потом улыбается и смеётся тихо и бархатно.

Максим начинает смеяться следом.

— Такой маленький, а уже умеешь шутить, — говорит Глеб сквозь смех и прижимает Максима ближе. —

Максим в ответ лопочет что-то радостное и снова цепляется за пуговицу.

Слишком больно смотреть на них. Слишком.

Я закусываю губу. Закрываю глаза. Отворачиваюсь к окну, прижимаю кулак ко лбу. Пальцы дрожат, кожа на лбу горит. Пытаюсь собраться с мыслями, успокоить сердце, которое бешено колотится.

— Зачем? — тихо и хрипло спрашиваю я. Оглядываюсь на Глеба. — Зачем ты всё это устроил?

Глеб перестаёт смеяться. Вместе с ним затихает и Максим. Они оба переводят на меня взгляды: один серьёзный, оценивающий, другой удивлённый, настороженный.

— Зачем? — я делаю шаг к дивану. — Объясни мне.

Глеб пожимает плечами. Максимка на его руках вздрагивает, но не плачет. Только сжимает пальчики на пуговице крепче.

— Я в моменте решил, что так правильно, — говорит Глеб спокойно. — И знаешь, я до сих пор считаю, что моё решение было правильным.

Он смотрит на меня в упор, не отводя взгляда.

— Ведь у меня на душе спокойно, — его голос становится тише. — Когда принимаешь верные решения, на душе всегда спокойно.

Я вновь разворачиваюсь к Глебу всем телом. Руки сами собой сжимаются в кулаки.

— То есть ты теперь как? — цежу сквозь зубы. — Папуля, да? Будешь платить мне алименты?

Глеб мягко улыбается уголками губ.

— И не только.

— Что это значит?

Я делаю шаг к нему. Теперь я почти у дивана. Глеб смотрит на меня снизу вверх. В его взгляде нет ни тени сомнения.

— Ну, как настоящий отец, я должен добиться не только установления отцовства, — он делает паузу, перехватывает Максима, который начинает елозить у него на коленях. — Не только права платить алименты. Я буду настаивать в суде на встречах.

Улыбка становится немного шире. И немного жестче.

— И на полном участии в его воспитании.

Максим переводит взгляд с меня на Глеба. Будто понимает всё, что сказал этот странный мужчина с твёрдым голосом и тёплыми руками, а потом согласно, почти серьёзно агукает и выпускает струйку слюны.

Короче, мой сын на стороне Глеба.

Глеб опытным, умелым движением достаёт из кармана пиджака белый платок. Аккуратно, почти нежно вытирает моську Максима и откладывает на подлокотник дивана

— Такие вот дела, — говорит он, вновь поднимая на меня взгляд. — Вот зачем я пришёл. Предупредить тебя, что всё серьёзно.

— А тебе оно зачем? — выдыхаю я. Голос срывается. — Я не понимаю.

Глеб невозмутимо смотрит на меня.

— Всё довольно просто.

Я жду несколько секунд. Солнце передвигается по полу, золотит ворс ковра, ложится на носки Глеба, на мои босые ступни.

В бессилии перед его мужским самодовольством я повышаю голос. Почти срываюсь на крик:

— Так объясни мне! Для меня вот это всё — слишком сложно!

Глеб медленно выдыхает. Смотрит прямо в глаза.

— Я влюбился, — спокойно отвечает он. Без улыбки, без насмешки. — Вот и всё. Влюбился, Марго. В тебя. Это очень просто.

Мир замирает.

Я перестаю дышать.

Смотрю в его карие глаза. В них нет лжи. Нет игры. Нет привычной мужской хитрости.

Только усталая, выстраданная правда.

— Ты... — начинаю я и срываюсь на шёпот, — совсем…

— Совсем, — соглашается Глеб. — Совсем влюбился.

Я, обалдевшая от признаний Глеба, так долго прихожу в себя, что Максимка сладенько засыпает.

Максим широко зевает, показывая розовые дёсны. Его глазки начинают слипаться, веки тяжелеют. Он трёт лицо кулачком, потом хватает Глеба за палец и замирает с зажатой в кулаке чужой фалангой.

Глеб не выдёргивает руку.

Смотрит, как Максим медленно моргает, как его дыхание становится глубже, ровнее.

Глеб аккуратно перекладывает Максима на руках, прижимает к груди. Мой сын всхлипывает во сне, дёргает ножкой, а потом его лицо разглаживается. Губки приоткрываются, пальцы разжимаются.

Когда он тихо причмокивает во сне, я, наконец, прихожу в себя.

— Ты дурак? — спрашиваю я Глеба.

И опять ошарашенно замолкаю.

Он смотрит на меня непростительно спокойно и умиротворённо, будто познал все тайны этого грешного мира.

Будто он действительно, наконец, осознал истину, и эта истина во мне.

— Немного обидно, что ты от радости не плачешь и не целуешь меня с ответными признаниями, — Глеб улыбается и осторожно покачивает Максима, — но я ожидал, что ты вряд ли обрадуешься.

— Ты просто бредишь, — отмахиваюсь я от него и начинаю взволнованно ходить по гостиной, не в силах контролировать себя.

Глеб тем временем встаёт с Максимом на руках и выходит из гостиной, словно знает, где искать детскую.

Я следую за ним.

— Глеб, у тебя просто кризис среднего возраста, — говорю я.

— Думаешь?

— Определённо, — шепчу я, — вот у тебя крышу-то и сорвало. Тебе надо немного успокоиться, и тебя обязательно отпустит.

Глеб сворачивает в сторону спальни. Заходит, с интересом оглядывается и не находит детской кровати.

Разворачивается, и я преграждаю ему путь.

— А ещё ты вполне можешь вернуться к Насте.

— Нет, — строго говорит он и решительно обходит меня.

— Да ладно! — восклицаю я шёпотом. — Я тебе, как женщина, скажу, что, конечно, придётся непросто, но ты вполне сможешь добиться её прощения.

Глеб останавливается и оглядывается на меня:

— То есть ты можешь принять обратно Никиту.

— Нет! — охаю я. — Он перешёл все границы!

— Как и Настя, — Глеб пожимает плечами.

Глеб продолжает путь. Сворачивает налево и шагает к двери детской. Шепчет Максимке:

— Наверное, твоё логово тут.

Он заходит.

Останавливается у кроватки, наклоняется. Аккуратно опускает Максима на матрасик. Поправляет одеяло на его груди.

Я стою в дверях.

Он распрямляется, смотрит на моего спящего сына. А потом он улыбается, и эта улыбка слишком отцовская, слишком искренняя, слишком невозможная для мужчины, которого ничего не связывает с моим сыном.

Пальцами касается лба Максима, проводит по пушистым волосикам.

Потом поворачивается ко мне.

И я отступаю.

Я не понимаю, что происходит.

Глеб отходит от кроватки и шагает ко мне. Я пячусь в коридор спиной вперёд, не спуская взгляда с Глебом.

Это плохо.

Нам нельзя оставаться один на один. Опасно.

Глеб закрывает дверь с тихим щелчком и смотрит на меня исподлобья несколько секунд. Я непроизвольно сглатываю и заправляю выбившуюся прядь за ухо.

— Ты очень красивая, Марго, — говорит Глеб.

От его хриплого голоса у меня мурашки по всему телу пробегают, а затем к лицу поднимается жар, и я вновь отступаю на несколько шагов.

— Уходи.

— Я поэтому и остановился, Марго, — продолжает Глеб наступать, — перестал по бабам бегать. И меня ведь не тянуло после тебя. Я не хотел других… потому что в голове была только ты. Весь этот чёртов год.