* Глеб *

— Я думаю, тебе надо извиниться, — говорю я тихо.

Настя стоит у окна ко мне спиной. Она вся напряжена: плечи сведены, тонкая шея вытянута.

 Она нервно кусает кончик ногтя на указательном пальце. В комнате душно. Солнце палит сквозь легкий прозрачный тюль.

Настя оглядывается на меня медленно, через плечо. Опухшей стороной лица. Правый глаз полностью заплыл, превратился в узкую, воспалённую щёлку, окружённую багрово-синим отёком.

Кожа на скуле натянута, блестит от мази. Веснушки на этой половине лица почти не видны, поглощённые краснотой и опухолью. Левый глаз, здоровый, смотрит на меня с яростью и непониманием. В нём плещется такая обида, что на секунду мне становится совестно.

— Извиниться? — возмущённо шепчет она. Голос сдавленный, сипит от сдерживаемых слёз и гнева. — За что я ещё должна извиниться?

Разворачивается в мою сторону. Она делает шаг, выставляя вперед босая ступню с идеальным педикюром цвета слоновой кости. Подол её льняного сарафана мягко колышется у щиколоток. с веснушчатого плеча соскальзывает бретелька.

— Глеб. Я тебя не понимаю, — выдыхает она.

— Ты прекрасно знаешь, за что стоит извиниться, — я тоже делаю шаг к жене.

Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри начинает зудеть глухое раздражение. Настя вздрагивает, как от пощёчины. Её здоровый глаз расширяется.

— Ты наговорила много обидных слов в сторону хозяйки, которая нас радушно приняла, — я хмурюсь.

Настя поджимает губы. По её острому, злому взгляду я понимаю всё без слов. В её глазах нет и тени раскаяния, только глухая, непробиваемая уверенность в собственной правоте и жгучая обида на меня.

Она не собирается извиняться.

— Ты должен быть на моей стороне, — с присвистом выдыхает моя жена.

— Настя, я на твоей стороне, — медленно киваю я, не спуская взгляда с её опухшего лица. В висках начинает пульсировать. — Поэтому мы вместе поедем домой, но это не отменяет того, что мы должны извиниться, — продолжаю я. — Хотя бы за наш такой внезапный отъезд. Это элементарная вежливость, Настя.

— К чёрту эту вежливость! — шипит она, и её голос срывается на визгливую ноту. — Я не стану извиняться перед ней! Мне эта семья не нравится, и теперь я думаю, что мы должны как-то повлиять на Сашу...

Она делает паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха для следующей тирады. В её глазах вспыхивает холодный, расчётливый огонь.

— И отменить эту свадьбу. Ничего хорошего всё равно не выйдет.

Внутри меня всё обрывается, и на смену раздражения приходит такой гнев, какого я не испытывал к Насте никогда за все двадцать два года брака.

Мне хочется заорать на неё, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта дурь, вся эта спесь. Хочется приказать ей, чтобы она немедленно заткнулась, взяла себя в руки и пошла извиняться перед Ритой.

Я делаю глубокий вдох.

— Может быть, тебе, Настя, вспомнить, как мой отец был против нашей свадьбы? — говорю я медленно.

Настя замирает. Её лицо, даже обезображенное отёком, вытягивается.

— Вспомни, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние до минимума, — вспомни, как тебя обижало это решение отца. И его слова о том, что мы не можем быть вместе. Вспомни, как ты плакала ночами, и ты теперь хочешь обижать точно так же свою будущую невестку?

Взгляд Насти вспыхивает чистой и незамутнённой яростью. На секунду мне кажется, что она сейчас бросится на меня с кулаками.

— Глеб, это совсем другое! — шипит она, брызжа слюной.

— Конечно, другое, — я всё же не могу сдержать в себе агрессию и зло усмехаюсь. — В этой семье хотя бы нет отца-алкоголика.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Впервые за двадцать два года нашего брака я позволил себе укорить её алкоголизмом её покойного отца.

Она, кажется, даже перестаёт дышать. Только по её здоровой щеке скатывается крупная, блестящая слеза. Она ползёт вниз, к подбородку, оставляя мокрый след.

И эта слеза почему-то меня не трогает. Совсем.

Не чувствую ничего, кроме глухого раздражения и усталости. Не желаю я успокаивать капризы Насти, вытирать её слёзы, говорить, что я был неправ.

Я хочу сейчас быть не здесь, не в этой душной комнате, пропахшей лекарствами и обидой. Я хочу быть рядом с Ритой, которая в тени старой яблони кормит, возможно, моего сына.

— Я здесь не останусь, — сипит наконец Настя, и её голос срывается. — Не останусь. — Она медленно, как заведённая кукла, качает головой. — И тебе не позволю здесь остаться. Ты здесь другой. Совсем другой.

Я не спорю, потому что она права. Я действительно здесь меняюсь и мне самому от моих перемен, от моих новых, пугающих ощущений и чувств не по себе. Я слишком живой здесь.

— Пока ты собираешь вещи, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, — я пойду сам принесу свои извинения хозяйке этого дома.

Не потерплю от неё сейчас возражений. В моём взгляде, наверное, читается всё: и гнев, и разочарование, и эта новая, пугающая решимость.

И пока она не осознала смысл сказанных мною слов, я резко разворачиваюсь. Торопливо выхожу из гостевой комнаты, бесшумно прикрываю за собой дверь и шагаю по коридору к лестнице.

— Глеб!

Я замираю у верхней ступеньки лестницы. Оглядываюсь. Настя вышла за мной. Она стоит в дверях гостевой, придерживаясь за косяк. Такая маленькая, потерянная и одинокая.

Опять меня накрывает чувство вины перед ней. Опять трудно дышать. Опять я ощущаю себя уродом и подонком.

— Ты всё составишь мне компанию и вместе со мной извинишься перед Ритой и поблагодарить её за гостеприимство?

Я говорю ей это почти открытым текстом, чтобы она не смела сейчас отпускать меня одного к Рите.

Если она, как женщина, чувствует опасность в будущей сватье, то она должна переступить через чёртову гордость и пойти со мной. Потому что она моя жена. Потому что сейчас я особенно слаб и уязвим перед Ритой.

— Нет, — глухо отвечает Настя. — Я не буду перед ней унижаться.

Я аккуратно укладываю заснувшего Максима в плетёную люльку. Его щёчка примята, губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. У младенцев должны быть самые безмятежные сны.

Поправляю тонкое одеяльце и накидываю на люльку воздушную органзу. Белая, почти прозрачная ткань колышется от слабого ветерка и красиво струится.

Она защитит Максима от вездесущих мошек и от слишком яркого послеполуденного солнца, которое пробивается сквозь густую крону старой яблони и рассыпается по траве золотыми пятнышками.

Если не считать того, что внутри меня всё сжато в тугой, вибрирующий узел.

Я машинально поправляю платье на груди. Ткань влажная: опять проступило молоко. Закрываю их легкой хлопковой шалью.

Дверь летней веранды открывается, и на пороге появляется Глеб. Он замирает на секунду, и солнце бьёт ему прямо в лицо, заставляя прищуриться.

Он спускается по деревянным ступеням крыльца. Его босые ступни ступают по нагретым доскам почти бесшумно, но я, кажется, всем телом чувствую его его каждое движение.

Он идёт по гравийной дорожке в мою сторону. Камешки хрустят под его ногами.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд, делая вид, что поправляю органзу на люльке. Пальцы дрожат, и тонкая ткань цепляется за обручальное кольцо.

Очень жаль, что Никита опять не со мной. Он в гостиной, ведёт «мужской разговор» с Сашей и нашей Милой.

Я слышала обрывки его фраз через открытое окно: «…женские истерики, они периодически случаются…», «…две семьи проходят сложный этап адаптации…», «…притирка, понимаешь, Саш, это нормально…», «…Нам надо быть терпеливыми друг к другу…»

Он всегда знает, как всё объяснить. Всегда находит правильные слова и никогда не чувствует того, что происходит на самом деле.

Глеб подходит ближе. Он останавливается у люльки и задерживает на ней взгляд. Скользит по спящему Максиму под легкой органзой, и в карих глазах мелькает тёмная и собственническая тень.