Пячусь к стиральной машине, а Никита наступает.

— Ритуль, я обещаю исправиться. Давай завтра на свидание.

— Не хочу, Никита, — едва слышно отвечаю я.

Натыкаюсь на стиральную машину. Отступать больше некуда. Никита встает вплотную, обхватывает моё лицо и мне кажется, что я улавливаю сладковатый запах чужого женского парфюма… там, где его воротник касается шеи, но затем в нос бьет ароматы шоколадного геля для душа и жасминового шампуня.

— Прости, — шепчет Никита и целует меня в лом, а затем замирает, вглядываясь в мои глаза, и наклоняется ближе.

— Никита, я сегодня…

Я не успеваю признаться в своих грехах, потому что Никита затыкает мой рот виноватым поцелуем. Я пытаюсь отстраниться, но у меня нет сил, и поцелуй мужа становится глубже.

Придерживая мою голову за затылок, он раскрывает полы моего халата, а затем не отрываясь от губ, рывком усаживает на вибрирующую стиральную машину.

Барабан стиральной машины раскручивается, вода шумит, и нарастающая вибрация проходит сквозь тело, заставляет мышцы непроизвольно сокращаться. Халат сползает с плеч, обнажая грудь.

— Никита… Не надо…

— Тише… Я рядом… Всё хорошо, Ритуль…

Я пытаюсь его оттолкнуть, но он напирает сильнее, и я сдаюсь под новой волной стыда и вины.

Отдаюсь Никите с чувством гадливости и презрения к самой себе.

Отдаюсь с мыслями о другом.

Отдаюсь и умираю при каждом его неловком и рваном движении.

— Ритуль, мы всё исправим… Я обещаю… Ритуль...

— Раз я обещал быть очаровашкой, — Глеб издает неловкий тихий смешок, — то я им буду.

Настя отпускает мои руки и отступает в сторону Никиты:

— Ой, а это кто у нас такой сладенький… — наклоняется к моему сыну, который напряженно выпучивает на неё глаза и сердито раздувает ноздри.

Он не любит чужих.

— Это наш Максим Никитич, — мой муж с гордостью представляет сына, приподнимая его повыше, словно трофей. — Наш долгожданный наследник.

— Ну, пап! Ты меня обижаешь! — Милана смеется, но в голосе проскальзывают ревнивые нотки.

— Я тебя тоже люблю, Мил, — виновато вздыхает Никита, — но для мужчины важно родить пацана… Ты тоже скоро это поймешь… Важно, чтобы у мужика был мальчик.

Его самоуверенная улыбка не вызывает сейчас во мне женской гордости за то, что я родила ему сына. Ловлю себя на мысли, что мне опять рядом с ним холодно и неуютно.

Мы с Глебом смотрим друг на друга, и реальность будто схлопывается в черную точку, а после растягивается в бесконечности гулом и тошнотой. В его глазах я читаю тот же шок.

Я вижу, как он сглатывает, как дергается кадык под смуглой кожей. Руки сжаты в кулаки, потом разжимаются. Он переводит взгляд на Никиту, на его руку, лежащую на попе Максима, и в глазах вспыхивает опять недоумение и растерянность.

— Я очень рада знакомству, Глеб, — первой прихожу в себя я и продолжаю улыбаться.

Голос звучит чуждо, но ровно. Я годами училась держать лицо и сейчас эта игра выходит на новый уровень.

Затем, чтобы окончательно обуздать панику, разворачиваюсь к дочери и с наигранной беспечностью спрашиваю:

— А ты где жениха-то потеряла?

Никита тем временем аккуратно придерживает насупленного Максимку одной рукой, протягивает вторую ладонь под ним для рукопожатия Глебу:

— Добро пожаловать в нашу скромную обитель. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, — отстранённо отвечает Глеб.

Он крепко по-мужски пожимает ладонь моего мужа. Я замечаю, как на секунду задерживает руку дольше положенного, будто оценивает противника.

Его взгляд снова падает на сердитое личико Максима, который тоже на него тут же смотрит своими огромными глазищами, в которых уже угадывается карие прожилки в радужке.

Не смотри на него!

Не смотри!

Максим хмурится, надувает губы, рассматривая Глеба с тем серьезным выражением, которое бывает только у младенцев. Они смотрят друг на друга: мужчина сорока пяти и грудной ребенок.

— Скажи же, он такой милый, — Настя прижимается к Глебу, повисая на его могучей сильной руке. Ее грудь касается его бицепса. — Так бы и съела. Прям пупсик. Можно подержать?

— Он испугается, — отвечаю, — ему сначала надо привыкнуть к чужим.

— Понимаю, — Настя понимающе кивает, но в глазах мелькает тень обиды. — У меня тоже Саша таким был...

Сердце учащает бег, возвращается паника и страх. Я чувствую, как по позвоночнику стекает капля пота, но мне на помощь приходит мой будущий зять, который вваливается со смехом в двери:

— А вот и я! Да, Маргарита Сергеевна, — он распрямляет плечи, улыбаясь во весь рот, — я опять пытался договориться с соседским гусем о перемирии.

Почему я раньше не замечала, что Саша — копия Глеба? Тот же разлет бровей, та же улыбка, те же высокие скулы и даже линия челюсти та же. Только волосы чуть светлее и с рыжиной, которую можно заметить только на ярком летнем солнце.

Глеб отвлекается от Максимки и оглядывается на Сашу, который обиженно показывает на предплечье красное пятно с багровыми точками кровоподтёков:

— Не договорился!

— Саша, блин! Идем, обработаю, — Милана подскакивает к нему, торопливо скидывает босоножки и тянет в сторону гостиной. — Что ты к нему вечно лезешь?! Он же придурочный!

— На моего дядю Демьяна похож, — хмыкает Саша, позволяя себя утащить, но на ходу оборачивается. — Вот прям копия!

Максим фыркает и начинает с угрозой покряхтывать на руках Никиты, а затем оповещает нас злым "агу!".

Значит, сейчас заплачет. Я знаю этот звук. Сначала "агу", потом набирает воздух, багровеет и...

Никита спешно возвращает его в мои руки, ведь он совершенно беспомощен перед детским плачем.

За ним внимательно следит Глеб, который вновь поднимает на меня взгляд, и в его глазах так и горит недоумение и удивление.

Он смотрит, как я принимаю сына, как прижимаю к себе, как Максим сразу затихает, уткнувшись носом в мою грудь,

Взгляд Глеба тяжелый и мрачный.

— Пойдемте, я вам дом покажу, — Никита улыбается и похлопывает Глеба по плечу. — Я, наконец, закончил ремонт на втором этаже. Там теперь такая спальня для гостей… Панорамные окна, вид на сад.

— Вот сразу ясно, что нас ждали, — Настя берет мужа под руку.

Я отворачиваюсь от Насти и Глеба и ухожу в коридор у лестницы. Он ведёт на летнюю веранду. Там, в солнечной тишине, среди запаха нагретого дерева и цветущих декоративных ромашек, я смогу прийти в себя.

Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я считаю их. Один. Два. Три. Четыре. Максим сопит у шеи, маленький кулачок сжимает прядь моих волос.

— А сколько... — начинает Глеб за моей спиной.

Я останавливаюсь.

Замираю.

Крепче прижимаю к себе Максима и задерживаю дыхание. Не оборачиваюсь. Чувствую взгляд Глеба между лопаток жжет.

— Сколько вашему Максиму Никитичу? — заканчивает вопрос Глеб.

Голос низкий, с хрипотцой.

— Три месяца, — отвечает мой муж. — Три месяца и четыре дня.

— Милана же говорила, что Рита совсем недавно родила, — тихо присоединяется к разговору Настя. — Ты такая смелая, Ритуль… я бы после сорока не рискнула. Это же и гормоны, и риск, и...

— Милана же говорила, что Рита совсем недавно родила, — тихо присоединяется к разговору Настя, — ты такая смелая Ритуль… я бы после сорока не рискнула.

— Это она ради меня решилась, — Никита горделиво хмыкает, — это я мальчика хотел.

Максим заснул. Я на цыпочках поднимаюсь на второй этаж.

Пока я баюкала Максима, Никита увёл Настю и Глеба в левое крыло нашего летнего дома. Хотел похвастаться мастерской, в которой по вечерам любит, как он говорит, “общаться с деревом”.

Наверное, он сейчас рассказывает, что и его дед любил работать с деревом. И что именно от деда он перенял любовь к столярному мастерству.