Принимаю звонок.

— Нам нужно серьезно поговорить, — говорит он без приветствий. Голос низкий, глухой, без интонаций.

Я хмурюсь. Смотрю на Катю — она замерла, прислушивается. В салоне повисает тишина, даже Дина перестает перебирать инструменты.

— Милый, ну, у меня сейчас маникюр, — отвечаю я ласково, растягивая слова, как тягучую карамель. — Мы тут с Катей сидим, болтаем...

Глеб в ответ резко и неожиданно повышает голос до разъяренного крика:

— Если я сказал, что нам надо поговорить, значит, нам надо поговорить!

Дверь в гостиную распахивается, и Настя неторопливо заходит внутрь. Одета она в летящие летние брюки и белую маечку на тонких бретельках.

Волосы собраны в небрежный пучок, несколько рыжих прядей выбились и падают на шею, на плечи. Она такая родная и…

И такая невыносимая сейчас для меня.

— Милый, я не понимаю, что случилось? — голос звенит возмущением и тревогой. Она замирает посреди гостиной. — Что за срочность? Ты же знаешь, вторники это мой личный день на мои женские радости.

Я сижу в кресле и смотрю на неё исподлобья.

Пальцы сами собой сжимают подлокотники. В груди пустота.

— Пожалуйста, присядь и помолчи, — говорю я тихо.

Я говорю ровно, без интонаций. Настя замирает.

Её руки застывают в воздухе. Она только что хотела поправить бретельку маечки, которая предательски сползла с плеча. Веснушки на ее плечах такие яркие сегодня.

Она хмурится. Медленно опускает руки. Проводит ладонями по бёдрам, поправляя ткань легких брюк.

Она пятится к дивану и взгляда не отрывает от меня. В глазах растёт испуг.

— Что-то серьёзное случилось? — спрашивает она и опускается на край дивана.

На долю секунды во мне вспыхивает страх.

Прямо здесь, под рёбрами, горячая, острая искра перед тем, что я сейчас должен сказать. Я ведь разрушаю семью, разрушаю наш брак, но поздно прятаться в кустах.

Это даже хорошо, что я не сдержался перед Никитой. Нет пути назад. Я могу идти сейчас только вперёд.

— Глеб, — голос Насти возвращает меня в реальность.

Я поднимаю на неё взгляд. Я упираюсь локтями в колени. Пальцы переплетаю между собой в крепкий замок.

Да, я устал от этой тихой лживой жизни, в которой я давно потерял сам себя. В

— Когда прошло десять лет после нашей свадьбы, я тебе начал изменять, — говорю я медленно и чётко.

Я смотрю на побледневшую Настю в упор.

Она не моргает.

Не дышит.

Её лицо становится серым. Веснушки на переносице теперь кажутся не милыми, а болезненными, как сыпь.

— Год назад была моя последняя измена, — продолжаю я.

Я не моргаю. Буравлю недобрым и угрюмым взглядом её лицо, её расширенные зрачки, её приоткрытые губы.

— После того вечера я остановился. Больше не смог… Не смог гулять.

Пауза.

— Но та женщина родила ребёнка.

Настя вздрагивает резко и всем телом, будто я ударил её. Часто-часто моргает. Её ресницы трепещут. Грудь поднимается и опускается в рваном, прерывистом ритме.

— Что... — выдыхает она. — Что ты за глупости говоришь?

Её голос срывается на высокой ноте. Она трясёт головой, и рыжие пряди падают на лицо, на щёки.

Жалко ли мне её?

Нет.

Сейчас во мне нет никаких эмоций. Я пустой. Ни жалости, ни стыда, ни вины, ни злости — ничего.

Я будто весь вымерз изнутри и от меня осталась только безэмоциональная и мёртвая оболочка.

Настя привстаёт.

Потом медленно опускается обратно на край дивана.

Её руки начинают дрожать. Она не знает, куда их деть — то сжимает край маечки, то крутит обручальное кольцо на пальце, то прижимает к груди.

— Какая ещё женщина? — её голос становится тоньше, выше. — Какой, к чёрту, ребёнок?

Её глаза мгновенно наполняются слезами. Она громко всхлипывает.

Прикрывает нижнюю часть лица дрожащей ладонью. Я делаю один медленный, глубокий вдох перед последним жестоким ударом по той, с которой прожил так много лет. По той, которую защищал перед своими родственниками-хищниками на всех этих семейных встречах. По той, которую называл ласково «Веснушкой».

Перед глазами за секунду мелькают моменты из нашего общего прошлого.

Настя, юная, в свадебном платье с кружевными рукавами. Она смеётся, запрокинув голову, а я целую её в шею.

Потом Настя на больничной койке. Она кормит грудью нашего сына — крошечного, красного, сморщенного. У неё круги под глазами, волосы спутаны, она устала до смерти, но она улыбается.

Я вспоминаю её смех. Её признания в любви, шёпотом, в темноте, когда мы лежим в постели и за окном бушует гроза. Вспоминаю мои признания.

Вспоминаю наши объятия на кухне, когда она подходила со спины и обнимала меня за талию, утыкаясь носом в лопатку.

Вспоминаю наши клятвы.

И в груди — пусто.

Ничего не осталось.

Будто я пересматриваю чужую жизнь. Чужое кино, где играют хорошие актёры, но меня это уже не трогает. Это не мы. Это не я в этих воспоминаниях.

— И эту женщина, — говорю я медленно и чётко. — Рита.

Настя не шевелится.

— И Максим — мой сын.

Я опять повторяю эту глупую ложь и сам почти в неё верю.

На мгновение в комнате становится абсолютно тихо. Потом Настя дёргано качает головой.

— Нет, — бубнит она в ладонь. — Нет-нет-нет.

Её голос срывается на шёпот.

— Это всё неправда.

Она встаёт. Шатается. Делает несколько шагов от дивана к окну, потом обратно. Останавливается. Смотрит на меня испуганными глазами, из которых текут ручьи слёз. Тушь потекла, оставляя чёрные дорожки на скулах, на веснушках.

— Это всё неправда, — повторяет она. — Этого не может быть.

— Но это правда, — говорю я и наконец моргаю. — Я годами тебе изменял, а теперь у меня есть и внебрачный сын.

Во мне просыпается жестокое любопытство.

А что будет дальше?

Что ответит мне моя Веснушка на моё признание? Закричит? Ударит? Бросится вон из дома? Упадёт в обморок? Прогонит меня?

Я смотрю на неё и жду.

Пульс ровный, дыхание спокойное, а потом мои мысли перескакивают на Риту и тут вдруг моё сердце болезненно оживает.

Удар. Ещё удар. Ещё.

В груди начинает тяжело и горячо давить. Задерживаю выдох, сглатываю, и не шевелюсь, потому что в груди слишком больно и остро как перед инфарктом.

Настя медленно оседает на пол. Она прикрывает рот обеими руками, и я вижу только её глаза. Огромные, полные слёз, полные ужаса.

Она пытается что-то сказать, но из горла вырываются только сдавленные всхлипы.

А я… хочу быть не здесь. Хочу быть не с Веснушкой, которая медленно на полу передо мной.

А хочу быть с Марго.

Хочу сидеть у её ног. Хочу уткнуться лицом в её колени. Хочу чувствовать, как её пальцы перебирают мои волосы.

Хочу быть быть сейчас на дачной веранде, где пахнет яблоками и нагретым деревом. Где нет этой лжи, которая душит меня уже столько лет.

С усилием воли переключаю внимание на жену.

Что же мы сотворили с нашим браком, что мне всё равно на слёзы жены?

— Ну, что скажешь? — спрашиваю холодно.

Совсем не узнаю Глеба.

Этот мужчина в нашей гостиной… кто он? Потому что это не Глеб. Не тот Глеб, который целовал меня на рассвете двадцать лет назад. Не тот, который держал за руку в родзале. Не тот, который называл меня Веснушкой и смотрел на меня со слепым обожанием.

Передо мной сидит чужой.

Пустой.

С глазами, в которых нет ни любви, ни жалости, ничего. Абсолютно ничего.

Рита родила от моего Глеба. Они… они знали друг друга. И всё это время…

Я замолкаю.

Потому что картинка складывается.

Он всегда смотрела на меня так спокойно, так… снисходительно, что ли? А я, дура, принимала это за доброту и наивность. Все восхищались её хозяйственностью, её заботой и терпением.