А вот Никита никогда так не смотрел на Максима.

Глеб садится рядом со мной на широкую деревянную скамью под раскидистой яблоней.

Я не должна сейчас бояться. Мы сидим на видном месте. Если кто-то выглянет из окна гостиной или кухни, он сразу нас увидит. Мы просто разговариваем. Ничего предосудительного.

И всё же мне неловко и неуютно. Мои ладони становятся влажными, и я торопливо вытираю их о хлопковую шаль, и кутаюсь в нее, как в броню.

— Я хотел извиниться, — тихо говорит Глеб. — За Настю.

Он смотрит на мой профиль.

— Ты же знаешь, почему это случилось, — шёпотом отвечаю я. — У меня к ней никаких претензий нет, — продолжаю я, скованно пожимая плечами. — Она как женщина чувствует. Вот и всё.

Он молчит несколько секунд, а потом его голос становится ниже и глуше.

— Только вот дело не в этом, Рита. Мне тоже хочется сказать, что она повела себя так, потому что чувствует… чувствует между нами подвох, но это не так.

Я медленно разворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. Его карие глаза сейчас такие усталые, такие пронзительные, что мне хочется коснуться его щеки и пообещать, что всё будет хорошо.

Но потом я вспоминаю, кто он. Хитрый лжец и манипулятор, который ради близости с чужой женщиной готов врать о разводе с женой.

Я горько хмыкаю.

— Нет, дело именно в этом, Глеб. Она чувствует.

Он смотрит на меня исподлобья. Его губы кривятся в странной, невесёлой усмешке.

— Забавно, что и твой муж тоже ничего не чувствует.

Меня пробивает диким раздражением. Волна жара поднимается от груди к щекам. Я сглатываю горькую, вязкую слюну и цежу сквозь зубы:

— Извинился? А теперь можешь идти.

Делаю паузу. Воздух между нами наэлектризован, потрескивает от напряжения.

— И уезжайте. Так будет правильно.

Я приподнимаю подбородок, стараясь придать голосу уверенность, которой во мне сейчас нет.

— Мы должны успокоиться, остыть, и дальше… дальше всё будет в порядке.

Глеб не двигается. Он продолжает смотреть на меня пристально, не моргая.

— Он продолжает тебе изменять, Рита.

— Твой муж своими изменами хвастался, — четко и медленно проговаривает Глеб, не спуская с меня выжидающего взгляда хищника.

У меня внутри всё обрывается. Руки холодеют мгновенно, будто я опустила их в ледяную воду. Я перестаю чувствовать ноги.

Я должна успокоиться.

Задерживаю дыхание на пять секунд

По телу пробегает сильная дрожь — смесь напряжения и ярости.

И злюсь я сейчас не на Никиту, а на Глеба за то, что он опять посмел сказать об изменах моего мужа вслух. Я ведь просила его этой ночью быть благоразумным. Просила, чтобы он пожалел меня и остановился.

— Я не верю тебе, — наконец выдыхаю я сипло и прерывисто. — Не верю. Ты это говоришь специально. Не знаю зачем… но ты врёшь…

Глеб молчит. Только смотрит. Его лицо неподвижно, как маска, но в глазах я вижу и жалость ко мне, и насмешку за мое упрямство и глупость.

Ненавижу его. Люто и горько ненавижу.

— И даже если так… — я снова сглатываю, — то это вообще не твоё дело.

Я срываюсь в отчаянный шёпот. Горячие и резкие лова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать.

— И чтобы ты знал, Глеб… Даже если бы у меня стоял выбор между тобой и Никитой, я бы всё равно выбрала Никиту.

Я прищуриваюсь. В висках стучит. Во рту пересохло, а руки дрожат.

— Уясни ты для себя наконец, кем ты был той ночью. Ты был просто утешением. Утешением и развлечением, Глеб.

Я складываю ладони на коленях и сжимаю их в крепкие кулаки. Не моргаю. Смотрю прямо в его потемневшие глаза.

— И ты уж меня должен понять. Ведь в твоей жизни было множество таких утешений и развлечений. Разве нет?

Я замолкаю. Даю ему секунду, чтобы осознать сказанное мною. Над нами умиротворенно шелестит листва яблони, а у соседей лениво лает собака.

Подаюсь немного в сторону Глеба. Совсем чуть-чуть.

— И если бы не ты, то был бы кто-нибудь другой той ночью. Вот и всё.

Я говорю сейчас неправду, но я должна оттолкнуть от себя Глеба. Если он почувствует ко мне отвращение, то он, может быть, оставит меня в покое.

Я выдыхаю и откидываюсь назад, вжимаясь спиной в тёплое дерево скамьи. Сказала. Всё сказала. Пусть теперь думает.

Глеб медленно кивает. Его лицо остаётся непроницаемым. Он принимает мои слова так, будто ждал их. Будто они для него ничего не значат.

— Да, — говорит он ровно. — Нам лучше с Настей уехать. Я не спорю. Да и срочное дело нарисовалось. Оно не терпит.

Я с подозрением смотрю на Глеба.

Он встаёт. Скамья облегчённо скрипит, освободившись от его веса. Я позволяю себе расслабленно выдохнуть.

Неужели он согласен? Неужели мы сможем дистанцироваться и дальше играть свои роли верной жены и роль любящего мужа?

Он делает несколько шагов по гравийной дорожке к дому.

Его широкая спина вспотела, и ткань его белой рубашки-поло потемнела. Походка у него легкая и уверенная.

Провожаю его взглядом и чувствую, как отпускает напряжение в плечах.

А потом Глеб медленно разворачивается вполоборота.

Что-то не так. По его взгляду понимаю, что я рано расслабилась. Рано поверила в его адекватность.

С обреченностью наблюдаю за тем, как его рука опускается в карман светлых хлопковых штанов. Он что-то достаёт.

Я почти не дышу.

Прищуривается на меня с угрозой и предостережением. На его губах появляется кривая, жестокая и торжествующая усмешка.Он поднимает руку и показывает мне маленький прозрачный пакетик.

Внутри — силиконовая пустышка Максима с голубым медвежонком, которую я по глупости оставила на пеленальном столике без присмотра.

У меня внутри всё леденеет.

Подмигивает и хмыкает.

— Глеб…

Но он уже на веранде. Его босые ступни бесшумно ступают по деревянному настилу. Ещё секунда, и он исчезает в доме, даже не обернувшись.

Я остаюсь одна под старой яблоней.

В люльке под прозрачной органзой сладко спит Максим. Его маленькая грудь мерно вздымается и опускается. Он не знает, какие страсти кипят вокруг него. У него сейчас жизнь очень простая и понятная.

— Не вышло уговорить Глеба остаться? — на веранду выходит Никита. — Уезжают?

Вальяжно шагает ко мне.

— Уезжают, — едва слышно отвечаю я. — Он просто извинился…

— И всё? Больше ничего не говорил?

— Ничего, — качаю головой.

Садится рядом и с хозяйской уверенностью притягивает меня к себе. Замечаю широкоплечую тень в окне гостевой комнате.

— Ты же моя булочка, — Никита смачно целует меня в шею и оставляет влажный неприятный след.

Но я не отстраняюсь.

— Я тут такое узнал, — шепчет Никита мне в ухо. — Прикинь, наш будущий сват шашни крутит с замужней. Никакой гордости у мужика, — глумливо смеётся, — жахать бабу после другого… мерзость.

Мы стоим на веранде втроём: я, Никита и Мила. Полуденное солнце заливает наш сад, и нагретый настил под ногами пахнет терпкой смолой и старой краской. Я опираюсь плечом о деревянный столб, обвитый диким виноградом, и чувствую.

Молчим и наблюдаем.

Глеб закидывает тяжёлый чёрный чемодан в открытый багажник своего внедорожника. Машина стоит на гравийной дорожке.

Движения у Глеба резкие, отрывистые. Он не смотрит по сторонам.

Рядом с машиной, чуть поодаль, стоит Саша. Он поглаживает Настю по плечу. Она сидит на краю сидения у открытой пассажирской двери и не решается сесть внутрь. Её лицо опухшее. Она смотрит на сына с мольбой и обидой.

— Мам... — тихо говорит Саша и наклоняется к её лицу. — Я останусь, как мы и договаривались. Ещё на два дня. Так будет правильно.

Его голос звучит мягко, но твёрдо. Настя вздрагивает.