Максим в коляске начинает хныкать. Я останавливаюсь, наклоняюсь к нему, поправляю лёгкое одеяльце. Он морщит носик, смешно надувает губы и зевает.

Выискиваю в сыночке черты Никиты. Потом пытаюсь разглядеть Глеба в румяной спящей моське Максимки, но… ни Никиты, ни Глеба не вижу.

Вижу только Максима.

Вижу только моего сына. Почему он не может быть только моим? Насколько бы тогда всё было проще! Я бы просто любила его и ни перед кем не отчитывалась.

А мог бы Никита принять чужого сына? После скандалов, разочарования, криков и обид его любовь ко мне могла бы принять чужую кровь?

А Глеб? Если он узнает, что Максим его сын, он не отступится. Я это чувствую. Он вцепится в ребёнка, как хищник в добычу, и уже не разожмёт челюсти.

Но если если узнает, что Максим не его сын, он остынет и потеряет интерес, или в нём есть что-то большее чем чувство собственничества? Что-то есть ко мне?

Но я не знаю. Я ничего не знаю и эта неизвестность убивает меня.

Придерживая одной рукой ручку коляски, я начинаю покачивать её и на автомате мычу колыбельную. Этой мелодией меня убаюкивала мама, а её — бабушка. Мелодия тихая, тягучая и ласковая, и Максим постепенно затихает.

Я уже собираюсь свернуть к фонтану, как вдруг замечаю её.

У киоска с кофе и хот-догами на развилке прогулочной аллеи стоит та же женщина, которую я видела минут пятнадцать назад, когда выкатила коляску из подъезда.

Я тогда ещё подумала: к кому такая красивая и яркая женщина пришла. Кого ждёт? А теперь вот она здесь, в сквере, и смотрит на меня.

Ей лет тридцать. Смуглая кожа, густые тёмные, почти чёрные волосы до талии, забранные под лёгкую панаму. Крутые бёдра, полная грудь, немного покатые плечи. Одета в лёгкие летние брюки из льна и маечку на тонких бретельках, которые открывают сильные руки. На носу — тёмные очки, но даже сквозь них я чувствую её пристальный взгляд.

.Таких называют знойными, жаркими, южными. В ней есть что-то дикое, необузданное и порочное.

Она понимает, что я её заметила. Паникует. Она переминается с ноги на ногу, как теребит ремешок сумочки и оглядывается по сторонам, не зная, куда себя деть. А потом резко пристраивается к очереди у киоска за хот-догами. Слишком резко. Слишком неестественно.

Это не паранойя. За мной устроила самую настоящую, глупую и неловкую слежку.

Но зачем? Кто она? Что ей нужно от меня?

Максим в коляске опять начинает хныкать. Я качаю коляску сильнее и машинально, не сводя взгляда с незнакомки. Она тем временем делает заказ. Она протягивает купюру продавцу, забирает запотевшую бутылку с лимонной газировкой и хот-дог, завёрнутый в вощёную бумагу.

Маньячка? Охотница за молодыми мамами? Может, она высматривает таких, как я, уставших, замотанных и потерянных, чтобы потом... Что «потом»? Украсть ребёнка? Ограбить? Я слышала про такие случаи, но это всегда казалось мне страшилками из интернета, а не реальной угрозой.

Максим плачет громче, и я понимаю, что не могу просто стоять и смотреть. Я должна что-то сделать. Должна узнать, кто она и почему следит за мной.

Выпрямляю спину и решительно разворачиваю коляску в сторону киоска. Незнакомка уже разворачивается и быстрым шагом уходит по боковой аллее, вглубь сквера, туда, где деревья растут гуще, а скамеек меньше.

Хочет сбежать.

— Простите! — говорю я громко, и мой голос срывается на хрип. Я ускоряю шаг, коляска мягко подпрыгивает на стыках плитки, Максим переходит с плача на смех. — Постойте! Простите, подождите!

Она не оборачивается. Только ускоряет шаг, почти бежит, и я вижу, как напряглись её плечи, как она втянула голову, будто надеясь, что я её не догоню.

Но я догоняю. Я почти бегу за ней, лавируя между прохожими. Какая-то женщина с собачкой испуганно шарахается в сторону. Мужчина с газетой на скамейке поднимает голову и провожает нас удивлённым взглядом.

Максим смеётся. Ему нравится погоня. Ему нравится скорость.

Настигаю незнакомку, задыхаясь. Сердце бешено колотится где-то в горле:

— Стоять!

Она вздрагивает и резко оборачивается. Её тёмные очки съезжают на кончик носа, и я наконец вижу её глаза: карие, с длинными ресницами, полные паники и… вины? Да, я вижу в её глазах сожаление и вину.

— Почему вы следите за мной? — выпаливаю я. — Кто вы? Что вам от меня нужно?

Она открывает рот, но не произносит ни звука. Её губы, пухлые, красиво очерченные, дрожат. Она переводит взгляд с меня на Максимку, который уже не смеётся, а удивлённо таращится на неё, а потом опять на меня.

Улыбается и вскидывает ручки. Что же, теперь я ещё кое-что новенькое узнала о сыночке. Он любит скорость.

— Я... — наконец выдавливает она, и голос у неё низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я ничего... Я просто...

Она замолкает и резко отступает. У неё руки дрожат. Хот-дог падает на землю, разворачивается из бумаги и шлёпается на асфальт. Бутылка с газировкой летит следом, с глухим стуком ударяется о плитку и откатывается в траву.

— Я просто гуляю! — выкрикивает она, и я слышу в её голосе слёзы. — Просто гуляю здесь, ясно?! Это общественное место! Что, уже и гулять нельзя?! Чего пристали! Вы меня не знаете, я вас не знаю!

Она делает шаг назад. Её грудь тяжело вздымается, тонкие бретельки маечки сползают с плеч. Панама сбивается набок, и одна прядь густых чёрных волос падает на лицо.

— Вы стояли у моего дома, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя меня всю трясёт. — А теперь вы здесь. Я не дура. Вы следили за мной.

Она молчит. Только дышит тяжело, прерывисто, и по её щеке скатывается слеза. Она оставляет влажный след на смуглой коже, падает на маечку, расплывается тёмным пятном.

И тут я понимаю. Что-то в моём сознании щёлкает, как деталь пазла, вставшая на место. Её паника, её слёзы, её какой-то тоскливый взгляд взгляд на Максимку…

Это не маньячка. Это не мошенница. Это...

— Вы знаете моего мужа? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Она вздрагивает, будто я ударила её, и зажмуривается. По её лицу пробегает судорога: то ли боли, то ли стыда.

Воздух застревает в лёгких. Кровь отливает от лица, и я чувствую, как холодеют пальцы, сжимающие ручку коляски. В висках начинает стучать.

— Вы… любовница Никиты, — говорю я мёртво и ровно, будто я уже всё знала, будто я ждала этого момента целый год.

Она открывает глаза. Сейчас она смотрит на меня без паники, а с каким-то странным, горьким вызовом. Как человек, которому больше нечего терять.

— Да, — шепчет она, и её голос срывается. — Я Оля.

Она называет своё имя так, будто это что-то объясняет. Будто я должна его знать.

Мир вокруг меня замирает. Птицы перестают петь, листья перестают шелестеть, даже солнце будто гаснет на секунду, погружая сквер в серый, безжизненный сумрак.

Глеб не соврал. Он говорил правду. Мой муж изменяет мне.

И вот оно доказательство стоит передо мной в лёгких льняных брюках и маечке на тонких бретельках. С зарёванными глазами и трясущимися руками.

Красивая и такая живая и настоящая в своей боли, что я почти ей сочувствую.

— Зачем вы следили за мной? — спрашиваю я, и мой голос звучит всё так же ровно. — Что вам нужно?

Оля всхлипывает и размазывает слёзы по щекам. Тушь течёт, оставляя чёрные дорожки.

— Я хотела увидеть вас, — выдавливает она и смотрит на меня с отчаянием. — Просто увидеть. Понять…

— Что понять? — я спрашиваю я отстраненно.

— Не знаю, — шепчет Оля, и её голос дрожит. Она всхлипывает. — Но… вы должны знать… Я не злодейка… я Никиту люблю… А он…

— А он?.. — уточняю я.

— Вы должны знать, — Оля перескакивает на другую мысль, — мы можем подружиться…

— Чего? — я медленно моргаю.

— Вы умираете, — Оля шмыгает, — мне так жаль… Но ваш сыночек не останется сиротой, — она делает решительный шаг ко мне, — я его не оставлю… я приму как своего. Я поэтому хотела с тобой познакомиться, а потом испугалась… Рита… Никите сейчас так сложно и больно…