— Никита будет против, — шепчет Оля, — против того, что я решила с тобой встретиться.

Её голос дрожит, срывается на сиплый шёпот. Она нервно теребит край своей маечки. Поправляет лямочку, которая снова соскальзывает с покатого смуглого плеча. Напряжённо косится на коляску.

А в коляске мирно посапывает Максимка. Губки чуть приоткрыты, и он смешно причмокивает во сне. Маленький, тёплый, ни о чём не догадывается, какие человеческие страсти кипят вокруг него.

Я ничего не говорю.

Я просто смотрю перед собой и меланхолично наблюдаю за тем, как белая бабочка красиво танцует над кустом жимолости. Её крылья вспыхивают на солнце, она то взмывает вверх, то замирает в воздухе, то резко ныряет в густую зелень. Лёгкая и свободная.

Ей всё равно, кто кому изменяет и кто кому врёт. В её короткой жизни нет любви, нет предательства и нет тоски из-за ошибок прошлого.

Мы с Олей сидим на скамейке в тени раскидистого старого ясеня. Его ветви нависают над нами, как зелёный шатёр, и солнечные пятна дрожат на асфальте пешеходной дорожки.

Где-то вдалеке играет музыка из портативной колонки и смеются подростки.

Это звуки чужой счастливой жизни.

— Никита сказал, что ты не должна знать, — Оля опять кусает губы. — Он просил меня быть осторожной. Он говорил, что тебе сейчас нельзя волноваться. Из-за болезни.

Она замолкает и ждёт моей реакции. Ждёт слёз, криков, обвинений. Ждёт, что я вцеплюсь ей в волосы, расцарапаю лицо, назову разлучницей и шлюхой. Это было бы логично, но…

Но я молчу.

Сейчас во мне нет ни одной эмоции. Ни злости, ни обиды, ни женского отчаяния, ни ревности. Вообще ничего нет. Пустота. Будто за этот год я пережила всё, что можно пережить, и теперь просто принимаю реальность такой, какая она есть.

Достигла, так сказать, женского просветления.

Мой муж изменяет мне. Мой муж хвастается своими изменами перед малознакомыми мужчинами. Мой муж придумал для любовницы сказку о моей смертельной болезни.

И Оля верит в мою скорую смерть. Она уже примерила на себя роль новой жены, новой хозяйки в моём доме, новой матери для моих детей.

Как же это мерзко, но… в то же время ожидаемо и предсказуемо.

— Мне очень жаль, — продолжает шептать наивная Оля. Она подаётся в мою сторону и вглядывается в мой безэмоциональный профиль. Её карие глаза полны слёз, и одна капля уже скатилась по смуглой щеке, оставив влажный след на скуле. — Очень, очень жаль, Рита…

Она шмыгает носом, достаёт из сумочки скомканную салфетку и прикладывает к глазам.

— Но я люблю его, — выдыхает она. — Разве мы выбираем, кого любить? Разве сердцу прикажешь?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на неё. На её дрожащие губы, на её влажные ресницы, на её искреннее, почти детское отчаяние.

Она действительно любит моего мужа.

По-настоящему и глубоко с той слепой, безрассудной страстью, с какой любят только в первый раз. Она верит, что сможет построить с ним счастливую жизнь, что станет для него одной-единственной и что всё будет хорошо.

И мы, женщины, такие одинаковые в своей наивности и доверии.

— Да и Никиту можно понять, — она опять шмыгает и сжимает салфетку в кулаке. — Смерть — это страшно. Когда кто-то близкий умирает, это так страшно...

Она произносит это так, будто я уже лежу в гробу. Будто на мне уже белые тапочки и венок из искусственных цветов. Будто Никита — благородный вдовец, который мужественно держится, пока его покойную жену медленно закапывают в сырую землю.

Но способен ли мой муж любить?

Способен ли он вообще на какое-то глубокое, настоящее чувство, если готов вот так цинично, подло и расчётливо обманывать двух женщин одновременно ради удовольствия?

Не знаю.

Я уже ничего не знаю о мужчинах.

Например, тот же Глеб тоже врал мне. Он прикидывался обманутым мужем, разбитым и отчаянным ради мимолетной связи.

Они все врут. Все до единого.

Может быть, мужчины в принципе не способны любить так, как любим мы? Может быть, для них любовь — это что-то другое: обладание, контроль, комфорт, удобство, вкусная еда и тёплое тело под боком?

Может быть…

— Никите сейчас очень тяжело, — Оля торопливо смахивает слёзы стыда и печали с высоких скул. Её пальцы дрожат. — Работа, больная жена, маленький ребёнок, свадьба дочери…

Она говорит так, словно я виновата в том, что болею. В том, что родила сына. В том, что моя дочь выходит замуж, а Никита — жертва обстоятельств.

Да, мы очень любим страдальцев. Я сама на Глеба залезла лишь потому, что он, бедненький, чуть ли не плакал из-за своей Веснушки.

Он был полон такой красивой печали, что у меня все мозги утекли в трусы.

— И он, конечно… любит тебя, — продолжает Оля, и её голос становится тише и интимнее. — Ему страшно остаться без тебя. Очень страшно, но мы, как женщины... — она запинается и облизывает пересохшие губы, — мы ведь можем сделать всю эту ситуацию проще, верно?

Я медленно моргаю.

— Не совсем понимаю, о чём ты. Поясни, будь добра, а то… у меня сейчас, — решаю подыграть Оле, — некоторые проблемы с обработкой информации.

— Понимаю… — Оля кивает, — постараюсь всё объяснить…

Оля глубоко вдыхает. Её грудь тяжело вздымается под тонкой маечкой. Она заглядывает в мои глаза и слабо, неуверенно улыбается. Улыбка у неё красивая — открытая, мягкая. Наверное, Никита и клюнул на эту улыбку.

— Мы можем подружиться, Рита, — говорит она и берёт меня за руку.

Её пальцы легкие и осторожные, без агрессии. Она касается моей ладони, будто боится, что я отдёрну руку.

Я не отдёргиваю. Мне просто интересно и любопытно, к чему всё это в итоге приведёт.

— Мы можем сблизиться… Понимаешь? — продолжает она тихо. — Ты можешь помочь мне сблизиться с твоим сыном. С твоей дочкой. Я не хочу быть для них чужой. Я хочу, чтобы они приняли меня... когда придёт время.

Я снова медленно моргаю. В висках начинает стучать, но не от гнева. От изумления. От абсурдности всего происходящего.

— То есть ты предлагаешь, чтобы я помогла тебе занять моё место? — отстранённо уточняю я. Голос звучит ровно, почти без интонаций. Как у робота. — Так?

Оля кусает губы. На них остаётся след от зубов — белый на ярко-алом. Она опять шмыгает носом и шепчет:

— Никто не заменит тебя, Рита. Я это прекрасно понимаю. Я не смогу занять твоё место. Но... — она делает паузу и подбирает слова, — я бы не хотела, чтобы вся эта непростая ситуация в итоге привела к ненависти и скандалам. Мы ведь можем вместе облегчить горе твоих детей… Ты ведь, признайся, думала, как они будут без тебя…

Она замолкает, и я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на стыд. Она понимает, что говорит чудовищные вещи, но она уже слишком далеко зашла и не может остановиться.

— Твою смерть не отменить, — выдыхает она. — Но она может быть не такой разрушительной для Никиты и для твоих детей. И в этом я могу помочь. Я могу стать для твоей дочери подругой, а для твоего сына — мамой.

Она сжимает мою ладонь крепче. Её пальцы стали горячими горячими, и влажными от пота.

— Конечно, тебе сейчас, наверное, больно и сложно это слышать, — она подаётся ко мне ближе. — Но я буду рядом и с тобой. Когда тебе будет плохо, когда будет больно, когда ты не сможешь встать с кровати... Я буду рядом.

Я смотрю на её пальцы на моей ладони. На её нюдовый маникюр с маленькими стразами на мизинцах.

Как же легко мы, женщины, готовы верить мужчинам. Какую бы чушь они ни сказали — мы её проглатываем. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не ушёл. Лишь бы любил.

— Он врал тебе, потому что не хотел делать тебе больно, — Оля заглядывает мне в глаза, и в её взгляде я читаю почти материнскую заботу. — Не хотел, чтобы ты считала его предателем, но ты же понимаешь: мужчине в такой ситуации, когда ночами не даёт спать маленький ребёнок, а жена болеет, нужна любовь и нежность. Нужна забота.