Я пытался. Правда пытался. Пытался быть хорошим мужем, пытался не думать о Рите, пытался убедить себя, что все это — случайность, ошибка, минутное помешательство.

Но Марго — это не ошибка.

Она — та, кто должна была быть со мной все это время.

— Не выходит, — говорю я наконец. — Я влюбился, будто… будто она и должна была всегда быть со мной. С самого начала.

— Тебе напомнить, что ты говорил о Насте?

— Он был молодой и глупый, — за меня неожиданно вступает Демьян. — И знаешь, у него хоть хватило яиц пойти против тебя, а у меня… нет. Настя была бунтом против тебя.

— Вот жаль, что сейчас всего этого не слышит ваша мать, — шипит папа и поднимается на ноги.

Шагает прочь из гостиной, зло одергивая полу твидового пиджака:

— Это она вас такими воспитала дураками, потому что сама была дурой.

Папа выходит, закрывает за собой дверь, и я накрываю лицо ладонями. Я устал. Я хочу к Марго, к Максиму. Хочу в этот уютный дачный дом, в котором пахнет солнцем, яблоками и грибными пирогами.

— Расслабься, — Демьян вытягивает ноги, — папа ругается просто потому что ему надо ругаться. Ему его воспитание не позволит радоваться за наши разводы, — пауза, — Настя психует, да?

— Уже не психует, — убираю руку с лица. — Сейчас подсчитывает, сколько она получит после развода.

А достанется ей наш дом, три машины из нашего семейного автопарка, квартира в Москве, пара коммерческих помещений, половина с семейного депозита, который я открывал на мое и ее имя.

Она пыталась со своими адвокатами замахнуться на мой бизнес, но там без вариантов. Его не поделить, но я решил, что могу передать Насте под управление несколько точек общепита, которые я открыл именно в тот период, когда стал ей изменять.

Это будет честно, и я хоть так смогу оправдать свои скотские похождения по шлюхам перед Настей.

Да, сейчас у меня к ней нет ничего, кроме раздражения, но я ведь был счастлив с ней. Я ведь ее любил, и она подарила мне сына.

А еще моя щедрость успокоит ее жестокость и желание мстить мне, Марго, Миле, сыну. Деньги заткнут ее черную дыру в груди.

— Надеюсь на этой неделе подпишет все документы, — говорю я, — и я… буду там, где должен. И с кем должен.

— А тебя там ждут?

Я не могу сдержать улыбки. Она рождается где-то глубоко, в солнечном сплетении, и разливается по лицу, разглаживая морщины.

— Ждут, — говорю я. — Не признаются, но ждут.

— Ты, знаешь, что сделай, — предлагает Демьян, — познакомь отца с мелким, — Демьян встает, — этот вредный старик растает.

* Настя *

Августовское солнце бьёт в глаза, и я недовольно щурюсь.

Воздух горячий, плотный, пахнет нагретым асфальтом и выхлопными газами. Где-то в кустах чирикают воробьи. Одиннадцать утра.

Глеб выходит на крыльцо, поправляет ворот белой рубашки и подставляет лицо под лучи солнца. На его губах играет облегченная и радостная улыбка.

Я сжимаю ручку сумки. Внутри, в отделении на молнии, лежит свидетельство о расторжении брака.

Я зло вешаю сумку поглубже на плечо. Смотрю на профиль Глеба, на его разгладившиеся морщины, на его довольное лицо, и внутри закипает такая густая, вязкая ненависть, что во рту появляется металлический привкус.

— Ну надо же, как ты радуешься тому, что мы с тобой просрали целых двадцать лет, — цежу я сквозь зубы. Голос срывается на сиплый шёпот. — Ничего в тебе святого.

Глеб тут же меняется в лице. Улыбка исчезает, глаза темнеют, становятся жестокими и чужими. Он резко и нервно одёргивает рукава пиджака, а потом переводит на меня взгляд. В его карих глазах нет ни тепла, ни сожаления. Только холодная, отстранённая усталость.

— Я не считаю, что мы просрали эти двадцать лет, Настя, — говорит он, и голос его низкий, ровный, без единой нотки эмоций. — Просто это жизнь. Тебе это надо принять.

— Как у мужчин всё легко, — зло хмыкаю я и накидываю сумку поудобнее. Разворачиваюсь всем телом к Глебу, чтобы он видел моё лицо. Чтобы он видел мои глаза. — Хотя, конечно. Тебя же впереди ждёт Любовь.

Я делаю паузу, медленно, смакуя каждое слово. В горле пересыхает, но я продолжаю:

— А меня? Меня что ждёт?

Глеб вздыхает. Грудь медленно поднимает и опускается под тонкой тканью рубашки. Солнце освещает его седину на висках. Ненавижу его.

Как же я его ненавижу в этот момент!

— Насть, ты молодая, красивая женщина, — говорит он, и в его голосе появляется снисходительная нотка.

.Он пожимает плечами:

 — Теперь и при деньгах. У тебя есть дорогая недвижимость. И даже теперь есть небольшой, стабильный бизнес.

Он спускается на несколько ступеней, его ботинки из чёрной матовой кожи тихо стучат по бетону. Оглядывается через плечо и снова вздыхает. Тяжело, устало:

— Если не будешь дурой, — он прищуривается, и в его глазах мелькает насмешка, — то всё это сможешь приумножить. И обязательно найдёшь достойного мужчину. Правда, для достойного мужчины придётся ещё немного поработать над твоим внутренним содержимым.

Я сжимаю кулак. Ярость поднимается из глубины живота горячей, обжигающей волной.

— Так вот оно что, — шиплю я, и голос мой дрожит от сдерживаемого бешенства. — Ты клюнул на внутреннее содержимое Маргариты, так, что ли?

Глеб не отводит взгляда. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли сомнения.

— Да, — отвечает он честно и отстранённо. — Именно так.

Я смеюсь. Коротко, истерично, срываясь на хрип.

— Какой абсурд! — восклицаю я и делаю шаг к ступеням. — Шлюха с чистой душой!

Глеб не моргает. Его лицо остаётся неподвижным. Только челюсть чуть напрягается, и я замечаю, как дёргается желвак у его скулы.

— А вот ты не шлюха, — говорит он ровно, без тени эмоций. — Но находиться с тобой рядом тошно. И тошно не только мне, но и нашему сыну. Может, пора призадуматься?

Он спускается с последней ступени и разворачивается в сторону парковки. Его спина прямая, широкая, и я ненавижу эту спину. Ненавижу его походку — уверенную, хищную, свободную.

Я торопливо бегу за ним. Мои туфли цокают по асфальту. Где-то вдалеке сигналит машина. Этот резкий, раздражённый звук тонет в шуме города. Я догоняю Глеба и кидаю ему в спину презрительно, с вызовом:

— Она и тебе будет изменять! — выкрикиваю я, и в моём голосе слышится отчаяние, которое я не могу скрыть. — Такие женщины не меняются! Да и ты сам, — я смеюсь, горько и надрывно, — тоже через годик-другой побежишь по другим шлюхам!

Глеб не останавливается. Он продолжает идти между рядами машин, и его шаг не сбивается, не замедляется. Он бросает через плечо безразлично:

— Если тебя такие фантазии успокаивают, то бог с тобой.

Я не выдерживаю. Я хватаю его за рукав пиджака, пальцы сжимают дорогую ткань. Я с силой дёргаю, заставляя Глеба остановиться.

Он медленно, нехотя, разворачивается. Смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах я вижу раздражение и усталость. Больше ничего. Ни любви, ни жалости, ни желания.

— Чего тебе? — хмурится он, и голос его становится жёстче.

Я заглядываю в его лицо, пытаясь найти хоть что-то родное. Хоть что-то, что я знала двадцать лет. Но я вижу только чужого человека.

— Ты обещал меня любить, — запинаюсь я, и голос мой срывается на шёпот. На глазах выступают слёзы, и я ненавижу себя за них. — Помнишь свои слова, которые ты давал мне? Помнишь свои клятвы?

Глеб выдёргивает рукав из моих пальцев. Он наклоняется ко мне.

— Я прекрасно помню свои слова, — говорит он, и его голос становится тихим, почти угрожающим. — Но я тебе не обещал, что буду с тобой в нелюбви. Что смогу жить с тобой без любви. И мне противно осознавать то, что ты была готова жить со мной во лжи и притворстве.

Он прищуривается:

— Ты была бы готова терпеть мои измены. Была бы готова откупиться от моих измен. Ты была готова подставить невиновную девочку. Ты была готова разрушить жизнь нашего сына. — Он делает паузу, и я вижу, как напрягаются его челюсти. — Если бы я тогда, двадцать лет назад, знал, кем ты станешь, то я бы не стал связываться с тобой.