— Ну… что за глупости, — криво усмехаюсь я, — взрослый мальчик, а верит в любовь с первого взгляда.

А сама уже вся красная и дышу тяжело, но соглашаться с Глебом о том, что в мире возможна любовь с первого взгляда, не хочу.

Не хочу соглашаться, что та встреча была неслучайной в круговороте самообмана, лжи, предательств и разочарований.

— Может, — Глеб ещё на шаг ближе, — мы с тобой были вместе в прошлой жизни, а в этой… немного потерялись по пути друг к другу.

У меня от его слов выступают слёзы, потому что так долго мы шли друг к другу. Так долго, что лучше бы и не встречались вовсе.

Ведь это больно осознавать, что столько лет мы прожили не с теми и не так.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене.

Глеб подходит вплотную.

От него волнами исходит горячее, живое, мужское тепло, от которого кружится голова и слабеют колени.

Он медленно и осторожно поднимает руки, будто боится спугнуть меня.

Кончиками пальцев касается моего лица.

Его ладонь ложится на линию челюсти и чуть запрокидывает моё лицо вверх.

Я смотрю в его глаза.

— Это всё неправильно, Глеб, — шепчу я. — Мы не должны были встречаться.

— А мы встретились.

Он дышит мне в губы. Его выдохи касаются моей кожи, моих губ, и я задерживаю дыхание, чтобы не вдохнуть их. Потому что если вдохну… то всё.

Пропаду.

— И это неправильно, — повторяю.

Он давит подушечкой большого пальца на мою нижнюю губу, проводит к уголку рта, но не целует.

— Тебе просто теперь надо привыкнуть к этой мысли, что у тебя есть я.

Потом его ладони скользят с моего лица на шею.

Он гладит меня. Мягко, нежно, кончиками пальцев проводит по ключицам, по яремной впадинке. Он целует меня в лоб. Он задерживается так на несколько секунд. Я чувствую его дыхание на своей коже, чувствую, как напряжено его тело, как он сдерживается из последних сил.

Он дрожит.

Эта дрожь передаётся мне через его пальцы на моей шее, через его губы на моём лбу.

Неужели не сорвётся? Ведь я опять не оттолкну его, не смогу…

— Нам надо разобраться с нашими разводами, — на выдохе он прижимается щекой к моему виску. Его щетина колет и царапает кожу. — А потом… ты уже никуда не денешься от меня.

Глеб отстраняется. Зрачки его расширены, ресницы вздрагивают.

Я не моргаю, а он подмигивает и убирает руки с моей шеи.

— Ты всё ещё чужая жена, а я чужой муж, — отступает. — Да, есть в этом что-то неправильное, не буду спорить.

Затем он решительно уходит, скрывается в прихожей. Я слышу, как захлопывается дверь, и медленно сползаю по стене на пол.

— Не уходи…

Но он уже не слышит меня.

Ольга деловито расхаживает по гостиной, будто она уже здесь хозяйка. Чёрные брюки в обтяжку, шёлковая блузка цвета слоновой кости, волосы распущены и падают на плечи тяжёлой волной. В очередной раз удивляюсь тому, какая она красива и какая дура.

Я стою у окна, а в дверях гостиной, у самого косяка, замер Никита.

Он не решается зайти внутрь. Стоит в тени, прислонившись плечом к дверной раме, и исподлобья наблюдает за своей любовницей. На нём серая футболка с коротким рукавом, джинсы и черные носки. Побрился, причесался…

Смотреть на него без отвращения я не могу.

Ольга останавливается возле телевизора.

Она придирчиво разглядывает тумбу под ним, проводит пальцем по деревянной поверхности, поднимает руку и смотрит на подушечку — нет ли пыли. Совсем охамела

— Ну, тут определённо надо будет всё менять, — бросает она через плечо Никите.

Он молчит.

Ольга разворачивается ко мне.

Её глаза с вызовом. Она скрещивает руки на груди. Явно пытается сейчас меня по-женски задоминировать, а мне всё равно на эти жалкие попытки.

— Что из техники остаётся? — спрашивает она тоном, не терпящим возражений.

Я медленно отклеиваюсь лбом от стекла.

Спина затекла от долгого стояния, и я незаметно прогибаюсь, разминая позвонки.

— Я заберу с собой только аэрогриль. На даче он мне не помешает, — хмыкаю отстранённо. — Остальное останется вам.

Ольга вскидывает бровь.

Она медленно окидывает меня с ног до головы презрительным, высокомерным и уничижительным взглядом. Будто рассматривает что-то липкое и мерзкое.

Смешная такая. От милой глупой женщины, которая хотела подружиться с умирающей женой любовника ничего не осталось.

— Техника новая, — она поворачивается к Никите. — Её трогать не будем.

Подходит к нему. Останавливается вплотную, пробегает пальчиками по его напряжённому плечу. очень собственнический жест, который должен сделать мне больно, но я ничего не чувствую.

— А остальное придётся менять, — она вздыхает. — Мне не нравится мебель, не нравятся обои.

Никита продолжает молчать.

Только желваки ходят на скулах.

Он выходит из гостиной первым. Кидает на меня недовольный, злой взгляд, в котором я читаю всё: и ненависть, и обиду, и желание сделать мне больно. Потом гостиную покидает Ольга, и я следую за гостями.

Ольга сворачивает на кухню.

Она проводит ревизию быстро, -о-хозяйски. Открывает шкафчики, заглядывает внутрь, морщит нос. Потом переводит взгляд на фартук над столешницей: белая плитка с голубыми вставками.

— Фу, какая безвкусица. — фыркает она. — Устарело лет на десять.

Я молчу.

Потом Оля направляется в коридор.

Заглядывает в ванную и цокает языком.

В туалет — даже не стесняется.

А потом они с Никитой бессовестно и нагло шагают в сторону спальни.

— Господи, — раздаётся голос Милы.

Я оглядываюсь.

Она стоит в дверях детской. Максима держит на руках. Волосы у неё собраны в небрежный пучок, на лице нет макияжа, и она ужасно похожа на меня в её возрасте.

Максим смотрит на Никиту своими огромными глазами, но не тянет к нему ручки и не улыбается.

— Совести у тебя никакой, — Мила смотрит в упор на Ольгу. — Постеснялась бы.

Никита замирает на полпути к спальне.

Он медленно поворачивается к дочери.

— Замолчи и не лезь, — презрительно кидает он. — Она теперь будет тут хозяйкой.

Максим на руках у Милы поджимает губки. Сердито и насупленно наблюдает за Никитой. И ведь не плачет, будто понимает, что происходит.

А Никита… Игнорирует Максима. Будто его не существует. Какой контраст на фоне улыбчивого и нежного к моему сыну Глеба!

Из детской вперёд, к Никите, вышагивает Саша. Он просто появляется из полумрака комнаты молчаливый, угрюмый и с горящими глазами. Он закрывает своей широкой грудью Милу и Максима. Смотрит на моего почти бывшего мужа исподлобья, и его лицо кажется мне сейчас жёстким, взрослым, неузнаваемым.

Юноша повзрослел за эту неделю на даче. Теперь он мужчина.

— Не нарывайся, — глухо говорит он.

Никита останавливается.

Мой муж и мой будущий зять меряются взглядами.

Никита хмурится и криво одними уголками губ усмехается, но в глазах нет веселья.

— Да не повезло твоей матери с таким сыном-предателем, — бросает он.

А потом оборачивается через плечо на меня.

Смотрит, скалится и смеётся. Коротко, отрывисто, как собака лает.

— Надо же, тебе удалось всё выставить так, будто это ты жертва, — он качает головой, и в его голосе кипит злоба. — И опять все тебя жалеют. И опять все на твоей стороне.

— Маргарита, — тихо спрашивает Саша, — можно я ему в жбан несколько раз вдарю для профилактики?

Я улыбаюсь.

— Да оставь ты болезного.

Ольга выходит из спальни.

Она недовольно кривит губы и подходит к Никите, встаёт рядом, хватает его за локоть.

— В спальне всё меняем, — резюмирует она. — Я точно не смогу спать на кровати, на которой вы… — она запинается, стреляет в меня взглядом, — спали вместе.

Она проплывает мимо меня.

— И знаешь… — Ольга неторопливо следует в прихожую.

Она останавливается у зеркала, поправляет волосы, потом садится на банкетку и начинает обуваться: