Максим на руках папы подпрыгивает, дрыгает ножками, пускает слюни и тянет свои крохотные ладошки в сторону Глеба. Глеб замедляет шаг, чуть улыбается уголками губ.

Папа напрягается, переводит испуганный взгляд с Глеба на дом и делает шаг назад, ближе к крыльцу. Крепче прижимает к себе Максима.

— Это Глеб? — шепчет мама, и я слышу в её голосе и удивление, и тревогу, и любопытство.

— Да, — отвечаю я, и голос мой срывается на хрип. — Это Глеб.

Я прижимаю ладонь к груди, чтобы успокоить бешеный стук сердца. Оно бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Папа во дворе отступает. Глеб хмурится, останавливается в нескольких шагах от отца, и я вижу, как напрягаются его плечи под белой тканью.

Мама кидается к окну, распахивает створки. Она высовывается в проём и кричит папе, перекрывая щебет птиц:

— Серёж! Это наш! Наш! Спокойно! Наш!

Папа оглядывается на неё, на его лице — полное недоумение и растерянность.

— В смысле «наш»? — переспрашивает он, и его голос, басистый, низкий, звучит на весь сад. — Я этого мужика вообще первый раз вижу! Откуда взялся! И кто калитку не закрыл? Ты, наверное, и не закрыла, да?

— Это наш! — мама вскидывает руку, указывая на Глеба, который стоит неподвижно, чуть склонив голову. — Это наш папка! Ты посмотри, Серёж! Вылитый Максим!

Мама оглядывается на меня и шепчет:

— Согласна, к чёрту Никиту.

Яблони клонятся к земле под тяжестью плодов. Нижние ветви почти касаются травы.

Вечернее солнце уже не палит, а мягко золотит всё вокруг — листья, траву, лицо Глеба, который стоит в нескольких шагах от меня.

Свет заката падает на его лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую серебряную нить в тёмных волосах на висках. Высокие скулы отбрасывают резкие тени, глаза кажутся почти чёрными в этом золотом свете. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, и я вижу, как напряжены мышцы его шеи.

Он не спускает с меня взгляда.

Я вдыхаю вечерний воздух полной грудью. Он пахнет яблоками, нагретой за день землёй, мятой, которая растёт у забора. Где-то за садом стрекочут кузнечики.

— Я боюсь, — говорю я и повторяю тише, почти шёпотом. — Боюсь.

Глеб делает шаг ко мне, и я замечаю, как напрягаются его челюсти, как дёргается кадык под смуглой кожей. Он открывает рот, но я вскидываю руку, останавливая его. Пальцы дрожат, и я замечаю это, но ничего не могу поделать.

— Нет, — говорю я. — Дай мне договорить. Пожалуйста.

Он замолкает. Только смотрит на меня, и в его взгляд полон отчаянного терпения.

— Я не могу принять то… — я запинаюсь, сглатываю горькую слюну, — что мы можем быть… вместе и счастливы после всего этого.

Он снова хочет что-то сказать. Его губы приоткрываются, он делает шаг в мою сторону, но я качаю головой, и он замирает. Я должна выговориться. Я должна выпустить из себя все эти страхи, которые сейчас меня душат и не дают дышать.

— Мне бы было проще принять, если бы я осталась одна, — говорю я, и голос мой срывается на хрип. — Потому что… быть с тобой слишком сложно. Ты и я… мы сами слишком сложные.

Я делаю паузу. Ветер касается моих волос, и они щекочут щёки. Плечи Глеба напряжены так, будто он готовится к удару.

— Легко быть вместе хорошим людям, — продолжаю я, и каждое слово даётся мне с трудом. — А мы… ты и я умеем обманывать. Ты и я умеем быть циничными. Ты и я… не сохранили свои семьи…

Глеб делает ещё один шаг ко мне. Его ботинки мягко ступают по траве.

— А ещё мы умеем это признавать, Марго, — говорит он тихо, и от его голоса по спине бегут мурашки. — Мы знаем свои тёмные стороны, и мы признаём их. Друг перед другом.

Он делает ещё шаг. Я чувствую его терпкий парфюм, смешанный с запахом пота и вечернего сада. Мне хочется вдохнуть его глубже, хочется прижаться к Глебу и никогда не отпускать.

— И ещё мы умеем после всего любить и верить, — продолжает он, и его глаза темнеют. — Да, ты боишься, но ты веришь.

— Только любви и веры недостаточно, — шепчу я, и мои глаза начинает жечь. Слёзы собираются на ресницах, готовые упасть. — Этого мало, Глеб.

— А кто говорит, что достаточно? — он подходит ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров.

Он дышит глубоко и прерывисто:

— Я не говорю, что этого достаточно. Я говорю, что это начало.

Я поднимаю на него взгляд. Он такой высокий, что мне приходится запрокидывать голову. Свет заката падает на его лицо, и он такой… красивый.

И я хочу его. Хочу так сильно, что моё желание — почти физическая боль. Хочу обнять его, прижаться к его груди, почувствовать, как его руки обхватывают меня, как его пальцы запутываются в моих волосах. Хочу чувствовать себя беззащитной, доверчивой и глупой девочкой. Хочу, чтобы он защитил меня от всего мира. От меня самой.

— Вдруг ты однажды… разлюбишь? — спрашиваю я едва слышно. Слёзы уже текут по щекам, и я даже не пытаюсь их вытереть. — Вдруг ты однажды пожалеешь, что назвался отцом Максима? Вдруг…

Его руки поднимаются и они касаются моего лица. Глеб обхватывает моё лицо и заглядывает в мои глаза. Я не могу дышать.

— Думаешь, я сам себя не боюсь? — говорит он, и его голос становится глубже. — Марго, я годами лгал. Годами ничего не чувствовал. Годами считал себя правым.

Он делает паузу. Его большие пальцы гладят мои скулы, стирая слёзы.

— Годами, — повторяет он по слогам. — Но я теперь знаю, что может быть всё иначе. По-другому.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его тёплое дыхание на своих губах.

— Я вспомнил, каково это — быть живым рядом с женщиной, — шепчет он. — И я от этого просто так не откажусь. И только рядом с тобой у меня будут силы опять быть самим собой.

Я сглатываю. Слёзы текут по щекам, и я чувствую, как они смешиваются с его прикосновениями.

— Не тем Глебом, который обманывал женщин и не видел проблемы в изменах, — продолжает он. — А Глебом, которому хочется любить и целовать одну женщину.

Я зажмуриваюсь на секунду. Слёзы жгут глаза, и я всем телом вздрагиваю. Мне хочется верить ему. Мне хочется так сильно, что это почти перекрывает мой страх.

— Я больше не хочу лгать, Марго, — шепчет он, приближая своё лицо к моему. — В этом нет жизни. И жить я смогу только рядом с тобой. Если прогонишь, я приду вновь.

Я открываю глаза. Смотрю в его карие глаза, в которых плещется такое отчаяние, такая нежность, что я на секунду забываю как дышать.

— Не хочу я тебя прогонять, — признаюсь я, и мой голос срывается на рыдание. — Я не хочу, чтобы ты уходил.

Он смотрит на меня секунду. Я чувствую, как его пальцы сильнее сжимают моё лицо, будто он боится, что я исчезну.

— Тогда я не уйду, — говорит он.

И целует меня.

Его губы касаются моих, и мир замирает. Яблони вокруг нас, вечернее солнце, стрекот кузнечиков — всё исчезает.

Остаются только его губы и мои. И его руки, которые сжимают моё лицо.

Я чувствую вкус своих слёз на его губах. Солёный, горький. И его вкус — терпкий, мужской, с оттенком мяты и летнего вечера.

Мои руки сами поднимаются и касаются его груди, чувствуют, как бьётся его сердце — сильно, часто, отчаянно.

Он целует меня нежно. Его губы скользят по моим, уверенные и тёплые. Его пальцы запутываются в моих волосах у затылка.

А потом поцелуй становится глубже. Он отчаянно прижимает меня к себе, как его руки скользят по моей спине, притягивая меня ещё ближе. Его дыхание сбивается, становится тяжёлым и прерывистым.

Я открываю рот, и его язык касается моего. Сначала робко, потом увереннее.

Где-то далеко хлопает дверь. Слышен голос моей мамы. Папа что-то ей отвечает.

Он прерывает поцелуй. Отстраняется на миллиметр, касаясь моих губ своим дыханием.

— Давай попробуем быть счастливыми, — шепчет он.

Его голос срывается. Он сдерживается из последних сил.

— Я хочу быть тем, кто тебя обнимает, когда тебе страшно, — продолжает он. — Кто держит тебя за руку, когда ты сомневаешься. Кто просыпается с тобой в одной кровати.