— Маша, чертеж и смету скину к вечеру, к шести, — говорю в смартфон и оглядываюсь на Максимку, который лежит на одеялке у дивана.

Что-то сосредоточенно высматривает на потолке и сосёт палец. Пухлые щёки надуты, глазёнки круглые, брови в удивлённом домике. Забавный такой.

— Ты не поверишь, дорогая, — Маша смеётся в трубку тем особенным, заговорщическим смехом, который я обожаю и ненавижу одновременно. — Я так рада, что ты хотя бы на удалёнку сейчас согласилась. Это пипец, Рита. Эти бывшие студенты… Зла не хватает. Понтов много, а за ними одни переделки.

— Ты не поверишь, дорогая, — Маша смеётся, — я так рада, что ты хотя бы на удалёнку сейчас согласилась. Это пипец, Рита. Эти бывшие студенты… Зла не хватает. Понтов много, а за ними одни переделки.

— Не вышло у меня быть счастливой домохозяйкой, — вздыхаю. — Видимо, не моё.

— Вот Никита мне никогда не нравился…

— Да бог с ним, — перебиваю Машу. — Счастья ему и любви по самую макушку.

— Святая ты женщина, Рита. И я во все эти слухи про тебя не верю.

— Без понятия, что там за слухи, но они меня уже утомили, Маш.

— Но я бы сама от такого Никиты загуляла.

Терпеливо вздыхаю, сжимаю переносицу и закрываю глаза. Тяжело, но я ничего не могу поделать с репутацией коварной шлюхи.

Остаётся только воспитывать себе терпение к чужому любопытству, которое жаждет подробностей из моего развода.

— Маш, мне пора, — говорю я и сбрасываю звонок.

Сажусь рядом с Максимом на тёплый ворсистый ковёр. Сую ему в руки погрызушку в форме жёлтого колечка, и он улыбается беззубым ртом.

— Прорвёмся, — обещаю ему. — У меня есть ты, Мила… У нас всё будет хорошо…

Максим агукает, хватает игрушку и тянет в рот. Слюни текут по подбородку, и он сейчас самый счастливый мальчишка на свете.

В квартире тихо. Только холодильник монотонно гудит на кухне, да за окном чирикают воробьи. Солнце заливает гостиную сквозь незашторенные окна, и пылинки танцуют в ярких лучах.

На журнальном столике стоят чашка с остывшим чаем, ноутбук с открытым чертежом.

Теперь я снова Маргарита Сергеевна — инженер, проектировщик, женщина, которая возвращается к старой привычной роли опытного инженера.

Вздрагиваю, когда из глубины прихожей доносятся тяжёлые удары по входной двери.

Максим округляет глаза и напряжённо смотрит на меня.

— Мама разберётся, — шепчу я, наклонившись к нему. — Не бойся.

Встаю на ноги, оправляю подол домашнего халата. Машинально затягиваю пояс туже.

По пути в коридоре хватаю черенок от лопаты, который нашла на днях в кладовке при уборке. В руке ощущается увесисто, надёжно. Как бита.

Если это Никита, то он очень пожалеет, что решил явиться к разгневанной почти бывшей жене.

Через минуту открываю дверь и вижу… Глеба.

Он стоит на площадке, прислонившись плечом к стене. На нём тёмно-серый пиджак из тонкой шерсти, белая рубашка без галстука — верхние пуговицы расстёгнуты, открывая смуглую шею с выступающим кадыком. Лицо мрачное, осунувшееся, будто он не спал несколько ночей.

Жесткие складки залегли у рта.

Но глаза… карие, глубокие, горят каким-то лихорадочным и решительным огнём.

Я замираю на пороге, сжимая черенок. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться непростительно громко. Наверное, даже соседи могут его сейчас услышать.

— Здравствуй, Марго.

Он опять назвал меня Марго, и опять от его голоса волной бегут мурашки по спине и плечам.

Он нагло проходит мимо меня в квартиру, задевая плечом дверной проём.

Я не успеваю опомниться, как он уже стоит в прихожей и уверенно скидывает туфли цвета венге, поддевая носками пятки.

Небрежно спрашивает, оглянувшись через плечо:

— Зачем тебе эта палка?

Указывает взглядом на черенок лопаты. В его глазах мелькает легкая насмешка.

Я захлопываю дверь и шагаю к нему.

— Ты зачем явился?

Глеб разворачивается ко мне всем телом. В полумраке коридора его лицо кажется высеченным из камня: высокие скулы, чёткая линия челюсти, открытый лоб.

— Пришёл уведомить, что начинаю процесс установления отцовства.

Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака два конверта. Плотная бумага хрустит в его пальцах. Показывает их мне и ухмыляется — криво, одними уголками губ.

— Как ты и просила, результаты тестирования по установлению отцовства.

Я теряю дар речи.

Воздух застревает в лёгких.

Глеб пользуется моей растерянностью. Делает шаг в сторону гостиной, беглым взглядом оценивая обстановку.

— Обсудим детали.

— Да какие к черту детали?! — выдыхаю я, когда мои лёгкие наконец разжимаются.

Отбрасываю черенок лопаты. Он с глухим стуком откатывается к туфлям Глеба, ударяется о кожаную пятку.

Шагаю за ним.

— Ты обалдел, Глеб?! Какой к чёрту процесс установления отцовства?!

Захожу следом в гостиную и замираю.

Он стоит у одеяла, на котором лежит Максимка. Напряжённо смотрит на моего сына и прищуривается.

Максим громко и удивлённо икает. Его маленькое тельце вздрагивает, и замирает.

— И не говори, сам в шоке, — Глеб медленно, будто боясь спугнуть, протягивает мне конверты. Уголки бумаги подрагивают в его пальцах. — Такие дела. Я теперь твой папка.

Максим, будто понимает его, округляет глаза и удивлённо слюнявит погрызушку. Жёлтое колечко выскальзывает из пальцев, падает на одеяло, и он вновь слюнявит большой палец, не спуская взгляда с Глеба.

— Глеб, ты что устроил? — вырываю из его пальцев конверты. — Я тебя о другом просила!

Глеб медленно поворачивает в мою сторону лицо. Взгляд тяжёлый, в упор.

— Ну, мало ли о чём ты просила. И знаешь, женщина всегда должна быть готова к тому, что мужчина… удивит.

— Ты издеваешься? — яростно шепчу я и трясу конвертами перед лицом невозмутимого Глеба.

— Ты не можешь пойти против моего решения, ведь тогда Никита узнает правду, — он с угрозой прищуривается, и в складках век прячутся темные тени.

Зрачки сужаются, становятся чёрными точками в карих глазах.

— Но и я тоже должен пойти до конца. Как там говорят? Назвался груздем — полезай в кузов. Назвался отцом… — он делает паузу и мрачно продолжает, — то будь отцом. Значит, буду.

— Ты придурок.

— Не учи нашего сына плохим словам, — Глеб с издёвкой усмехается.

Максим лежит на одеяле, раскинув пухлые ручки в стороны, и удивленно смотрит на Глеба.

 Затем он широко и беззубо улыбается. Его ножки начинают нетерпеливо стучать по одеялу, а потом он тянет ручки к самопровозглашенному отцу.

Откладываю конверты на комод у стены.

Но Глеб меня опережает.

Он наклоняется к Максиму быстро, но осторожно, будто боится спугнуть. Аккуратно подхватывает его за подмышки большими ладонями, а потом поднимает его.

— Ну, иди сюда, ко мне, мой хороший, — повторяет Глеб, прижимая Максима к груди.

— Немедленно отпусти его, — говорю тихо.

Глеб перехватывает Максимку поудобнее — одна рука под попой, вторая придерживает спину. Мой сын не вырывается, не хнычет. Только сосредоточенно и громко сопит и втягивает запах чужого мужчины.

— Я его отец, — Глеб поднимает на меня спокойный, наглый взгляд. — Я имею полное право держать его на руках.

Направляется лёгким пружинистым шагом к дивану, садится на край. С довольным, почти высокомерным спокойствием смотрит на меня.

— Тем более, — он чуть покачивает Максима, — Максим вовсе не против.

А Максим действительно не против. Совсем не против.

Мой сын расслабленно устроился в руках Глеба, широко распахнув свои круглые глазёнки, и продолжает счастливо, доверчиво, совершенно беззащитно улыбаться.

Пухлыми пальчиками он цепляется за верхнюю пуговицу пиджака Глеба. Пальцы у него ещё неуклюжие, неловкие, но он держится крепко. Будто никуда Глеба теперь не отпустит.