Хвостатая будто чувствует мой взгляд. Останавливается, оглядывается и поднимает морду, а затем… затем она открывает пасть, прижимает уши и шипит на меня.

— Рита такая милая, хозяйственная... такая вся мягенькая, улыбчивая. Хорошо готовит… На кухне порядок…

Я делаю паузу и выдыхаю то, что вертится на языке с самого обеда:

— Я бы от такой домработницы не отказалась.

Тихо смеюсь, прикрывая рот ладонью.

— Да вот как домработница или как кухарка ей бы цены не было, — продолжаю я, чуть раскачиваясь в кресле. Оно противно скрипит. — Но она ведь будет тёщей моему сыну, Кать. Понимаешь? Не домработницей, а роднёй. И это… ну, это просто другой уровень социальной ответственности.

Катя тоже смеется:

— Ну, ты же однажды говорила, что хочешь быть ближе к обычным людям, Насть. Вот Вселенная тебе и ответила.

Я сокрушённо качаю головой. Прядь волос прилипает к влажной от пота шее.

— Так понимаешь... похоже, что и дочка её будет такой же, — выдыхаю я в трубку, переходя почти на шепот. — Мила эта. Она такая же улыбчивая, домашняя. И я ничего не могу сказать против, Кать. Представляешь? Ни-че-го. Потому что Сашка... — я делаю голос еще тише, — он влюбился. Правда влюбился. Смотрит на неё, как щенок. Готов и сам завести дачу, копаться в грядках и даже про гусей заговорил, что они забавные…

— Тебе бы радоваться, Насть, — хмыкает Катя, — Значит, Мила будет хорошей женой. Нарожает вам кучу внуков, будет пироги печь.

— С одной стороны, да, конечно, я с тобой согласна, — медленно киваю я, хотя подруга этого не видит. — Но знаешь... На сколько их хватит? На два года? На три? А потом что? Моему Сашке точно станет скучно рядом с этой... курочкой-наседкой. Не удержит она его возле себя. Надо всё равно быть той женщиной, которая может мужика мягко, но крепко держать.

— Как ты? — я чувствую, что Катя сейчас улыбается.

— Моего-то никогда на сторону не тянуло и он никогда не искал приключений, потому что я сама всегда была приключением для него, — пожимаю плечами. — А вот у Риты… Мужик прям типичный ходок, конечно.

— Да ну?

— Он меня всю глазами буквально облапал, — цыкаю я.

Я сейчас намеренно привираю насчёт Никиты, чтобы усилить эффект своего рассказа. Женщины же любят сплетни, а уж до правды им и дела нет. Лишь бы было интересно обсудить чужую семью.

А почему, собственно, не заподозрить Никиту в интрижках на стороне? Он видный мужик с мягкой, но в то же время хитрой улыбкой, которая вполне может быть его оружием против женщин, а Рита у него… совсем недавно родила и вряд ли подпускает к себе мужа.

Да и насчёт того, что он меня глазами облапал… Я же красивая, поэтому я уверена, что он точно меня оценил, пусть и не показал вида.

— Так что, это полный кошмар, — подытоживаю я.

— Терпи, подруга, — хохочет Катя уже в открытую, откровенно забавляясь моим раздражением. — А сейчас просто наслаждайся домашними пирогами и дачной жизнью. Вдыхай воздух полной грудью. Всё, пока, у меня вторая линия.

Она сбрасывает звонок, даже не попрощавшись толком.

Я резко поднимаюсь с кресла-качалки, и оно, качнувшись, с глухим стуком ударяется о перила балкона. Шагаю в комнату.

Назойливая муха летит за мной.

Она опять жужжит у самого моего лица.

— Да что ж ты ко мне привязалась! — шиплю я, торопливо пересекая комнату в сторону выхода в коридор.

Я вновь пытаюсь отмахнуться от мухи, ускоряя шаг, но она не отстает. Она кружит прямо над моей головой, как миниатюрный вертолет.

Я наконец поднимаю на неё глаза, когда она зависает в полосе света перед дверью.

Это оса.

Крупная, с блестящим черно-желтым брюшком и свирепо дрожащими прозрачными крыльями.

* Настя *

Это никакая не муха! Это огромная злая оса!

Сердце ухает в пятки. Тело прошивает ледяная игла паники.

Я вскрикиваю тонко, испуганно.

Пытаюсь отбежать в сторону, взмахнуть руками, но каблук домашней туфли цепляется за край плетеного половика. Оса делает резкий пике прямо мне в лицо.

Острая, обжигающая боль пронзает область под правым глазом, прямо у нижнего века. Будто раскаленный гвоздь воткнули в мою нежную кожу и держат.

Кричу я уже не испуганно, а дико, от невыносимой рези.

Всю правую половину лица прожигает огнем. Жжение мгновенно растекается вглубь, к скуле, к глазнице, к виску.

Я закрываю лицо руками, спотыкаюсь о свои же ноги и с грохотом валюсь назад, приземляясь на пятую точку.

Слышу топот ног по деревянной лестнице. Через несколько секунд дверь с распахивается.

— Мам! Мама! Что случилось?!

Это Саша.

Рядом с ним белым пятном маячит перепуганная Мила. Она хочет подбежать ко мне, но я на адреналине зло отмахиваюсь от неё, отползаю в сторону.

Мои крики перерастают в громкие, захлебывающиеся всхлипы. Я чувствую, как лицо начинает опухать. Кожа под пальцами натягивается, становится горячей, чужой. Жжение углубляется и такое ощущение, что плавит уже скуловые кости и глазницу.

— Мама, мама! — Саша хватает меня за предплечья, пытается оторвать мои руки от лица. — Дай посмотрю! Что случилось?!

Я отбиваюсь от него локтями. В отчаянии и верещу сквозь слезы, уже не контролируя ни свои движения, ни поток яростных слов. Вся желчь, что копилась эти два дня, выплескивается наружу вперемешку с болью и страхом:

— Я ненавижу это место! Ненавижу!

Саша замирает. Его руки на моих плечах каменеют.

— Я ненавижу этот дом! — вырывается из меня истеричный, срывающийся на визг поток. — Я ненавижу эту дачу! Мне тут не нравится! Мне тут ничего не нравится! Эти дурацкие пироги! Эти дурацкие насекомые! Это... это тупая корова Рита! Этот вечно орущий Максим! Эти мерзкие петухи по утрам! Собаки! Эта вонь навозная! Эта кошка!

— Мам…

— Мне тут не место!

Я резко замолкаю. Собственный голос эхом отдается от стен и затихает.

Саша и Мила надо мной молчат. Тяжело дышу.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, убираю трясущиеся ладони от лица. Сначала смотрю на ошарашенного Сашу. Он бледный и разочарованный.

В его взгляде я читаю уже не страх за меня, а стыд. Я всхлипываю.

Потом перевожу взгляд на Милу. Она стоит, не моргая, и в её огромных добрых глазах застыли слезы, но плачет она не от сочувствия ко мне.

Это дикое, горькое, почти детское разочарование, а потом я понимаю, что в дверях, за спинами детей, застыла Рита.

Я растерянно икаю от испуга. Воздух застревает в горле. Неужели она всё слышала?

Она стоит, опершись плечом о дверной косяк. В одной руке крепко сжимает кухонное полотенце с дурацким вышитым петушком. Она медленно, каким-то будничным движением, закидывает его на плечо, поправляя край. Её светлые волосы выбились из пучка, на щеке — легкий мазок муки.

Она немного щурится, глядя на меня сверху вниз. Спокойно и без тени обиды или злости. Как врач-психиатр смотрит на истеричного пациента.

В детской, начинает хныкать Максим. Мои крики бы разбудили и мёртвого.

— Помоги маме, — обращается Рита к Саше тихим, но твердым голосом. В нем нет ни дрожи, ни надрыва. Только усталая команда. — Отведи её на кухню. Я сейчас достану аптечку. Её укусила оса.

Мила стоит, не моргает, и продолжает в диком разочаровании смотреть на меня. Саша тоже не двигается, поэтому Рита немного повышает голос. Ровно настолько, чтобы привести его в чувство:

— Саша! Отведи маму на кухню. Сейчас мы накормим ее супрастином, и всё пройдёт. Ничего страшного. Бывает, мы же за городом, а тут полно всякой живности.

Затем она медленно, всё так же не теряя достоинства, разворачивается и скрывается в полумраке коридора. Её босые ступни бесшумно ступают по деревянному полу.

Мила наконец моргает, и кидается за матерью. Я слышу её сдавленный, полный боли шепот:

— Мам... мама... она, наверное, не со зла такое наговорила?