Но, конечно, руки у моего мужа растут откуда надо. Он для Максимки смастерил отличную детскую кроватку: крепкая, удобная и без единого огреха.

Я сама проверяла каждый шов, каждое соединение — все гладко, ни занозы, ни щербинки. Никита тогда гордился, как мальчишка, фотографировал со всех ракурсов, выложил в соцсети.

Захожу в детскую. Здесь царит полумрак — плотные шторы приспущены, чтобы солнце не било в глаза.

Укладываю Максима, накрываю его одеялом со спящими медвежатами. Пальцы задерживаются на краю одеяла, разглаживают складку. Потом тянусь к радио-няне, нажимаю кнопку включения. Маленький зеленый индикатор загорается ровным светом.

Замираю, потому что чувствую: в детской я сейчас не одна. Я чувствую это присутствие кожей, спиной, каждой клеткой.

Я делаю вдох и в горьковатом свежем запахе лимонной цедры и древесной смолы я узнаю Глеба.

Этот запах — как машина времени. Он возвращает меня в ту ночь, в теплый тяжелый пиджак.

Убираю руку от радионяни и медленно оборачиваюсь.

Он стоит в дверях. В руках держит за ручку небольшой чёрный чемодан, который он бесшумно отставляет в сторону, не спуская взгляда с детской кроватки, за деревянными прутьями которой сладко спит мой сын.

Я смотрю на него, и время замедляется. Каждая секунда растягивается, в минуты наполняется тяжестью. Он переступает порог комнаты, и я шепчу:

— Вы его разбудите, Глеб.

Но Глеб не слушает меня. Игнорирует, будто меня и нет в комнате. Его внимание полностью поглощено кроваткой, моим сыном, который беззаботно спит и не подозревает о том, какими дураками бывают взрослые.

Глеб ступает мягко и бесшумно. Я преграждаю ему путь.

Встаю между ним и кроваткой, бесстрашно расправляю плечи, хотя внутри все дрожит мелкой противной дрожью. Моя футболка прилипла к вспотевшей спине.

Глеб наконец смотрит на меня

Мне приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Мы в молчании стоим, кажется, целую вечность.

В этой тишине столько напряжения, что у меня начинает покалывать кончики пальцев, будто от быстрых и мелких разрядов электричества.

В этой тишине столько немых вопросов, что на них не ответить и за десятилетия.

В этой тишине столько невысказанных слов, что не хватит и книги, чтобы их все записать.

Я вижу каждую морщинку у его глаз. Появились новые. Вижу седые нити в коротких темных волосах, их стало больше. Вижу, как дергается желвак на скуле, как напряжена челюсть.

Затем Глеб протягивает ко мне руку, уверенно касается моего плеча и отодвигает в сторону, а я отхожу. Пропускаю его к кроватке.

По телу пробегает мощная волна дрожи и задерживаю дыхание, когда Глеб заглядывает к Максиму.

Он аккуратно сжимает перекладины бортика, наклоняется и хмурится, рассматривая моего малыша в кроватке.

Мышцы его предплечий напрягаются, вздуваются вены на тыльной стороне ладоней. Он наклоняется ниже.

С опаской пробегаю взглядом по его жестким чертам лица и упрямому подбородку. Хочу прочитать его мысли и намерения.

На меня накатывает такое чувство вины за мой грех годичной давности, что с ресниц срывается слеза.

Будто почувствовав мои слезы и мою вину, Глеб оглядывается. Хмурится, а затем распрямляется. Движение медленное, тяжелое, будто ему приходится преодолевать невидимое сопротивление. Я совсем забыла какой он — широкие плечи, развернутая грудная клетка, мощная шея…

В этом теле чувствуется сила, годами накопленная, нерастраченная, и сейчас эта сила вибрирует в нем, ищет выхода.

Делает шаг несколько шагов, поджимает губы и вытирает слезу с моей щеки большим пальцем. Медленно, тщательно ведёт подушечкой пальца от внешнего уголка глаза к скуле.

— Не плачь, — шепчет он.

Его рука замирает на моей щеке на долю секунды, и я задерживаю дыхание, боясь пошевелиться, А потом он резко, будто обжёгся убирает руку. Разворачивается и выходит из комнаты.

Поднимает чемодан за ручку и исчезает в глубине коридора.

Я на нетвердых ногах подхожу к двери, выглядываю и смотрю в спину Глеба, который твердым шагом идет в сторону гостевой комнаты.

Через секунду он уже открывает дверь, останавливается и улыбается:

— А ты, что, уже спать собралась?

— Да тут такая кровать, — со смехом отвечает ему из комнаты Настя, — так и тянет полежать… Идём ко мне. Поваляемся минут пять.

Глеб слегка поворачивает голову в мою сторону, и на секунду наши взгляды встречаются.

— Глеб, — зовёт его Настя, и её голос становится игривым. — Всего пять минут… А потом пойдём опять играть приличных родителей…

Глеб безжалостно разрывает наш зрительный контакт и заходит в гостевую комнату. Слышу щелчок. Значит, запер дверь.

Настя тихо смеется, а я тенью выхожу в коридор.

Прикрываю дверь детской.

— Вот ты где, — со стороны лестницы появляется Никита, — Максима укладывала?

Киваю.

Его руки ложатся на талию, притягивают к себе. Я чувствую его тело — жилистое, коренастое, невысокое. Он утыкается носом мне в макушку, втягивает воздух, и это движение кажется непростительно собственническим.

Никуда я от него не денусь.

По-хозяйски целует в губы.

Его губы сухие, привычные, движутся с той уверенностью, которая приходит от многолетнего обладания.

Внутри опять проснулись стыд, вина и обида на Никиту… Ведь если бы не он… Если бы…

— Надо накрыть на стол, — Никита отстраняется, проводит рукой по моему плечу, будто стряхивая невидимую пылинку. — Мы немного опаздываем с обедом. Не дело оставлять гостей голодными.

— Гости сейчас заняты друг другом, — тихо отвечаю я и иду к лестнице. Оглядываюсь на мужа, — они сейчас протестируют, насколько крепкая кровать.

— Вот шалунишки, — шутливо охает Никита, — хотя… — следует за мной, — между ними чувствуется искра. Редко встретишь такие пары в нашем-то возрасте.

Ойкаю, когда Никита шлепает меня по ягодицам.

— Мы так, вообще, пацана заделали… — он подается ко мне, прижимается теснее, его дыхание касается моего уха. — Все на нас смотрят и знают, — шепчет, и я чувствую влажность его губ на мочке уха, — что мы тоже те ещё шалунишки…

Только какова цена, Никита, нашему позднему родительству?

Или ты предпочел забыть?

Так и я заставила себя почти забыть, простить и вновь тебя любить и видеть в тебе заботливого мужа-защитника.

Боже, переживу ли я эти выходные?

Чем закончится знакомство с родителями жениха нашей дочки? Умоляю, подари нам всем благоразумие.

Особенно Глебу.

— Ты такая хозяюшка, — восхищается мной Настя и с нескрываемым восторгом оглядывает мои пироги на столе.

Я замечаю на её тонкой шее у ключицы красное пятно. Оно небольшое, с неровными краями, и кожа вокруг него чуть припухшая, розоватая.

Его не назвать засосом, но я понимаю, что это поцелуй, которым её наградил Глеб.

Слишком у неё тонкая и нежная кожа, и любая несдержанная ласка может оставить след. Я смотрю на это пятно, и перед глазами встаёт картина: его губы касаются её ключицы. Его пальцы сжимают её плечи, а она запрокидывает голову и со стоном открывает беззащитную тонкую шею.

Сглатываю и отвожу взгляд. Перемешиваю овощной салат из томатов, огурцов и красного лука. Деревянная лопатка скользит по керамике. Сок вытекает из разрезанных томатов, аппетитно хрустят огурцы и лук.

Кислый запах лимона и оливкового масла мягко ударяет в нос, и придвигаю миску к центру стола, поправляя под ней кружевную салфетку. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулак, чтобы скрыть эту дрожь.

Столовая утопает в солнце. Оно льётся через два больших окна. Тюль на окнах мягко колышется от легкого сквозняка, и теплый воздух касается моих плеч, моих рук и моего лица, будто желает меня успокоить и приободрить.

На стенах висят вышитые крестиком картины — дорогое и наивное сердцу наследство от бабушки: полевые цветы в глиняных кувшинах, золотые колосья, синие васильки.