Пытается успокоить.

Я сижу напротив. Низкая спинка неудобного стула давит в поясницу. Воздух в этой квартире плотный, и пахнет жареным луком. Ольга, видимо, готовила обед, прежде чем я ворвался в их уютное гнёздышко.

Квартира съёмная, это видно сразу. Мебель безликая, будто из каталога: серый угловой диван, стеклянный кухонный стол. На подоконнике — фикус в пластиковом горшке, его листья присыпаны пылью.

Ольга постаралась создать уют: накинула на спинку кухонного дивана вязаный плед, расставила по всем углам статуэтки и маленькие вазочки, но всё равно здесь чувствуется временность и ожидание переезда.

— Она меня не ценила! — Никита бьёт кулаком по столу ещё раз. — А я ей верил! Верил, Глеб! И еще называл идеальной женщиной!

Он неаккуратно цепляет чашку и переворачивает её. Чай заливает столешницу, стекает на колени Ольги. Она ойкает, подхватывает кружку, но даже не думает возмущаться. Только бросает на Никиту заискивающий взгляд.

— Всё в порядке.

А я молчу и жду.

Жду, когда в этом человеке промелькнёт хоть что-то мужское. Хоть что-то честное. Жду хотя бы искру сожаления, проблеск вины перед Ритой — женщиной, которую он своим равнодушием, своим эгоизмом, своей дурацкой уверенностью в собственном величии толкнул в мои руки.

Никита сейчас — лишь ярость и обида. Сидит напротив, расстегнув верхнюю пуговицу клетчатой рубашки. Видна седоватая поросль на груди. Шея красная, налилась кровью, а глаза горят бешенством.

Он оскорблён.Он обижен. Он не желает даже думать о том, что тоже мог быть виноват в семейном кризисе.

Ольга тем временем вытирает разлитый чай. Никита даже не смотрит на неё.

— А она? — продолжает Никита, жестикулируя так резко, что Ольга отстраняется, боясь получить локтем в лицо. — Она сидела и с улыбкой мне рассказывала, как трахалась с другим! В глаза мне смотрела!

Он переводит дух. Кадык дёргается.

— Смотрела мне в глаза, Глеб! — повторяет он, будто я не расслышал с первого раза. — И рассказывала, что натрахала этого выродка от другого!

Внутри меня всё переворачивается и застывает.

Слово «выродок» выжигается в сознании, как свежее клеймо. Я сжимаю под столом кулаки.

Ничего в нём нет.

Ни любви к Рите. Ни сожалений о том, что семья рухнула. Ни сомнений в собственной правоте. Ни тоски по сыну.

Никита прав.

Никита — жертва.

Никита — образец добродетели, которую так подло, так цинично предала его жена.

И его совершенно не смущает то, что он сейчас сидит рядом со своей любовницей, с которой долгое время изменял Рите.

— Как она вообще может теперь жить? — спрашивает он риторически и откидывается на спинку дивана.

Диван скрипит. Ольга пользуется моментом. Откладывает влажное от чая полотенце и придвигается ближе, кладёт ладонь ему на плечо.

— Милый, всё будет хорошо, — шепчет она заискивающе. Заглядывает в его угрюмый профиль: прямой нос, тяжёлая челюсть, брыли, которые начинают обвисать. — У тебя есть я. Слышишь? У тебя есть я.

Она гладит его по плечу, потом спускается ниже, к локтю. Сжимает, привлекая к себе внимание.

Какая сладкая парочка. Пытаюсь сглотнуть приступ тошноты, который подкатывает к горлу, но не выходит.

Расстегиваю верхние пуговицы рубашки, чтобы стало легче дышать и чтобы ослабить тошноту.

И всё ещё надеюсь.

Глупо, по-мальчишески надеюсь, что Никита удивит меня. Что в нём проснётся хоть какая-то искра благородства и честности. Хоть что-то, за что я смогу зацепиться, чтобы сказать себе: «Он не заслужил того, чтобы я лишал его сына».

Но с каждой секундой он доказывает, что Рита права.

Он мелочный, лживый кусок дерьма, который, похоже, кайфует от того, что оскорбляет Риту. Кайфует от того, что гнобит её, возвышает себя над ней.

— Почему женщины не ценят мужиков? — спрашивает Никита и угрюмо всматривается в мои глаза. — Почему хороших мужей они вот так презирают? Что за время сейчас такое? Да раньше бы подобное было немыслимо. Нормальная баба со стыда бы утопилась.

— Ну, мы же живём, — не могу сдержать ехидство. — Не топимся.

Я пожимаю плечами и чувствую, как хрустят позвонки.

Никита прищуривается.

— Э, нет, Глеб, нет, — он грозит мне указательным пальцем. — Мы — мужчины, — он качает головой. — Мы — самцы, и мы… Мы другие. А женщины? Ценность женщины в их верности.

Я медленно перевожу взгляд на Ольгу. Тёмные густые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, а её огромные карие глаза смотрят на Никиту с обожанием.

Этим взглядом я хочу ей сказать: «Ты слышишь? Он сейчас в открытую заявляет, что будет изменять тебе. Он же мужчина. Он не видит проблемы в том, чтобы гулять от любимой женщины».

Но Ольга игнорирует мой взгляд.

— Просто она тебя не любила, — шепчет Оля. — И это очень грустно.

* Глеб *

Ольга верит, что сможет Никиту исправить. Верит, что её любовь сможет вернуть этого бессовестного гуляку на путь истинный. Что её нежность, её терпение и её преданность излечат его грешную душу.

И сейчас я вижу её недалёкое будущее.

Как она сидит одна в этой съёмной квартире, размазывает по лицу тушь, слезы, сопли, а Никита в это время веселится с новой любовницей. С такой же наивной, такой же слепой.

Мы же поэтому я бегаем по бабам, что родное и любимое надоедает. нам нужна наивность, впечатлительность, покорность и надежда в глазах любовниц.

И Ольга, кстати, не чувствует себя виноватой и никогда не назовёт себя любовницей. Она считает себя спасительницей.

— И эта дрянь, — Никита возвращает моё внимание к себе. В ненависти прищуривается, и его глаза превращаются в узкие щёлки. — Сидела и с улыбкой мне рассказывала, что трахалась с другим.

Он подаётся в мою сторону. От него пахнет едким потом и резким адреналином, который перебивает даже вонь жареного лука. Ноздри раздуваются.

— Смотрела мне в глаза, — выдыхает он, и я чувствую кислый запах его дыхания. — И рассказывала, что натрахала этого выродка с другим.

Я молчу.

Не шевелюсь.

Если я сейчас дёрнусь, если позволю себе хотя бы на миллиметр расслабить контроль, то я схвачу его за волосы. Вцеплюсь пальцами в его тупую голову, и его наглую, самодовольную рожу несколько раз припечатаю в стеклянный стол.

Кровь. Звон разбитого стекла. Хруст. Крики Ольги, но это только мои фантазии.

Меня одолевает лютая неприязнь и дикое отвращение к Никите. И к самому себе.

Ведь во мне есть та же тьма, что и в Никите.

— Да ещё и легла непонятно под кого, — печально вздыхает Ольга и делает глоток чая из уцелевшей кружки Никиты. Отставляет её на блюдце, промокает губы салфеткой. — Чуть ли не под бомжа, наверное, легла.

Я медленно перевожу на неё недоумённый взгляд.

Ошарашенно моргаю. Тебе бы, гадина, сидеть и помалкивать!

— А с чего такие выводы? — спрашиваю тихо.

— А кто бы ещё на неё позарился? — высокомерно фыркает Никита и подхватывает с блюдца сухой крекер с крупинками соли. Крекер хрустит на зубах, крошки летят ему на рубашку. — Или, может, сняла какого-нибудь придурка в баре и в туалете перепихнулась.

Он жуёт. Слышно, как соль скрипит на эмали.

Не моргаю.

Дышать уже почти не могу от бешенства.

Я опять во всех подробностях представляю, как припечатываю его лицо в стол. Как разбиваю нос: хрящ хрустнет, кровь брызнет на мою белую рубашку. Как ломаю челюсть…

А потом я швыряю Никиту на пол. Пинаю несколько раз в живот. По рёбрам. По печени…

— А я, знаешь, — Никита понижает голос до шёпота. Наклоняется ко мне. — Я вот всё смотрел и смотрел периодически на этого пацана.

Он щурится на меня.

— И замечал, что с ним что-то не так, — усмехается. — И что он и не похож вовсе на меня.

Крутит пальцем у виска.

— И что у него явно уже есть какие-то проблемы.