Откидывается на спинку дивана. Самодовольный, сытый, уверенный в своей правоте и непогрешимости.

— Никита, — говорю я терпеливо. — Ему три месяца. Какие там ты успел проблемы разглядеть?

— Да там уже и в три месяца всё понятно, — Кивает так уверенно, будто он детский психиатр с двадцатилетним стажем. — Понятно, что родила от какого-то отребья.

Кривит губы.

— Вот совсем не удивлюсь, если потом выяснится, что он будет умственно отсталым.

Я не дышу.

Воздух застревает в лёгких, замораживает легкие ледяной злобой.

Рита права.

Этот человек не достоин быть отцом.

Я понимаю его мужскую обиду. Понимаю разочарование, возмущение, ревность, но он не имеет никакого морального права сейчас сидеть передо мной, лапать Ольгу за коленку и говорить такие жуткие слова в сторону ребёнка.

Никакая обида не оправдывает эту мерзость.

Никакая боль не даёт права называть малыша «выродком».

В голове вспыхивает красным ярким огоньком одно-единственное желание. Желание уничтожить Никиту морально и физически.

Я на грани срыва. На грани той агрессии, которая приводит мужчину к страшным, кровавым, необратимым поступкам.

Изнутри всего колотит. Пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках зубов. Я едва могу выдохнуть и вдохнуть, а Никита не чувствует опасности.

Тупой, самовлюблённый Никита видит во мне мягкотелого идиота, который пришёл поддержать его по-мужски. Он ждёт, что я в итоге похлопаю его по плечу и скажу: «Держись, брат, все бабы — стервы».

— Знаешь, — хмыкает он, продолжая поглаживать Олю по колену. Его пальцы скользят выше, к внутренней стороне бедра, и она не отстраняется. Только опускает глаза и улыбается застенчиво. — Хотел бы я посмотреть на того, кто отымел Риту.

Я не моргаю.

— Зачем? — глухо спрашиваю.

— А затем, — презрительно выплёвывает Никита, — чтобы увидеть, на кого она залезла.

Криво улыбается.

— И чтобы посмеяться.

Я наклоняю голову немного набок. Шея хрустит.

— Ну, — говорю тихо, и мои губы почти не шевелятся, — тогда самое время посмеяться.

Ольга замирает.

Её пальцы, которые гладили Никиту по руке, останавливаются. Она переводит на меня настороженный взгляд. В её карих глазах мелькает недоумение, а потом — испуганное удивление.

Никита вскидывает бровь.

— Я не понял…

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, не спуская угрюмого взгляда с Никиты.

— Ты сейчас смотришь на того, кто был тем вечером с Ритой.

Пауза.

— Это был я.

Никита не шевелится. Только его глаза расширяются, зрачки сужаются, и ноздри вздрагивают.

— И Максим мой сын, — добавляю я.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её лицо бледнеет, и смуглый оттенок ее кожи некрасиво сереет.

Зачем я это сказал?

Я не могу дать ответ. Я не думал. Не просчитывал. Не взвешивал последствия. В голове не было ни одной мысли. Только ярость, только отвращение, только желание ударить, уничтожить, размазать.

Сейчас, когда я решил на словах стать отцом для Максима, мне весь мир не важен.

Не важно, что будет с моей семьёй. Не важно, что скажет Настя. Ничего не важно. Никто не важен.

Я должен быть для этого малыша отцом. Даже если он не мой. Даже если тест показал мне, что он сын Никиты.

Сейчас, в эту минуту, я хочу, чтобы этот ублюдок знал: у Максима есть отец, который спросит с него за все оскорбления в его сторону.

А что будет потом… Это будет потом.

— Это шутка? — переспрашивает Никита ошарашенно.

Он пытается усмехнуться, но получается жалкая гримаса.

— А я разве смеюсь? — спрашиваю я.

* Никита *

Слова Глеба вибрируют в воздухе, и я слышу их, но смысл не доходит. Как будто он заговорил на чужом языке.

Я смотрю на его губы. Они шевелятся, издают звуки, а мой мозг отказывается переводить.

— Это был я.

Ольга рядом замирает. Я чувствую, как её пальцы, гладившие моё предплечье, останавливаются. Она даже дышать перестаёт.

Мозг туго соображает.

— Я был тем вечером с Ритой.

В ушах начинает шуметь. Сначала тихо, потом громче, а затем до меня доходит резкой волной.

Глеб. Рита. Моя жена и мой будущий сват. Отец жениха моей дочери.

Я медленно перевожу взгляд на его лицо.

Он сидит напротив и смотрит на меня. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только холодное, выжидающее спокойствие.

— Максим мой сын, — добавляет он.

Максим, которому я смастерил кроватку своими руками. Каждую перекладину выстругал, отшлифовал, покрыл безопасным маслом…

Отец — Глеб, а я — никто.

Ольга прижимает ладонь ко рту. Её смуглое лицо сереет, веснушки, рассыпанные по переносице, становятся ярче на побледневшей коже. Она смотрит на меня круглыми карими глазами, и в них — испуг и возмущение.

Я не шевелюсь.

— Это шутка? — слышу свой хриплый и чужой голос. Пытаюсь усмехнуться, но мышцы лица не слушаются. — Ты шутишь, Глеб?

— А я разве смеюсь? — отвечает он.

Смотрит на меня в упор. Не моргает.

На кухне воняет жареным луком и моим потом. Рубашка под мышками промокла.

Я перевариваю дальше.

Если он был с Ритой той ночью... Если Максим его сын... То эта истерика Насти на даче…Настя чуяла свою соперницу. Чуяла женщину, которая делила постель с её мужем. Или, может, даже знала.

А я... Я сидел с Глебом на рыбалке. Поделился с ним своей жизнью, своим уютом… А он хвастался, как трахал мою жену.

Сколько раз? Один? Или они встретились ещё раз? Может, они трахались на моей даче? В моём доме, пока я спал на втором этаже? Пока моя дочь была в соседней комнате?

Меня начинает трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Я чувствую, как дрожь поднимается от позвоночника к затылку. Зубы сжимаются так, что сводит челюсть.

— Ты... — выдыхаю я, но голос срывается. — Ты...

Глеб молчит. Только чуть склоняет голову к плечу. Его лицо ничего не выражает, как морда у крокодила.

Я дёргаюсь, чтобы встать. Кулаки сжимаются сами собой, но Оля хватает меня за руку. Рывком тянет назад. Сильно. Я даже не ожидал от неё такой силы.

— Никита, не надо... — шепчет она. — Пожалуйста...

И я замираю.

Потому что за долю секунды лицо Глеба меняется.

Неуловимо. Как если бы кто-то сдёрнул маску.

Спокойные, добрые глаза становятся пустыми и равнодушными. В уголках рта пролегает жёсткая складка угрюмой решительности.

Я вижу сейчас настоящего Глеба.

Того, который управляет серьёзным бизнесом и который вышел из жестокой богатой семьи. Того, которого боятся конкуренты. Того, кто может одной рукой подписать контракт на миллион, а другой — сломать человеку нос.

И этот Глеб… пугает…

Не потому что он большой и сильный. Я тоже большой и сильный.

А потому что в его взгляде — ничего. Ни жалости. Ни сомнения. Ни капли человеческого.

Зверь.

Просто зверь, который хочет меня разорвать на части.

Если я сейчас подниму на него руку, он искалечит меня и не станет себя сдерживать.

Он выиграет в любом суде. Он купит любых свидетелей. Он подмажет любые инстанции. А потом он выйдет на улицу, дождётся меня в тёмном переулке и сломает мне позвоночник и во второй раз.

Он может. Я это чую.

Всеми животными инстинктами, которые кричат, чтобы я не дёргался.

— Тебе лучше уйти, — подаёт голос Оля. Её голос дрожит, но она старается держаться. — Пожалуйста, Глеб. Уходи.

Глеб медленно переводит на неё взгляд.

Она вздрагивает всем телом. Её пальцы сжимают моё запястье до боли. Она тоже чувствует опасность, исходящую от Глеба.

— Уйду, — коротко кивает Глеб.

Но не встаёт.

Смотрит на Олю долго с хищным прищуром.

— С этим трусом тебя не ждёт счастье, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. — Он и тебе будет изменять.

Оля не отвечает. Только часто моргает.