Адвокат делает паузу. Я слышу, как он перелистывает бумаги.

— Раздел имущества по указанию Глеба Аркадьевича будет честным и максимально прозрачным.

Боже, какой позор.

Я смотрю на белые ворота перед собой.

— Да какой толк от всех этих денег, активов и пассивов без его семьи? — спрашиваю я, и голос мой срывается на какой-то жалкий, надтреснутый шёпот. — Какой толк?!

Я закрываю глаза и рычу:

— Я теряю уважение! Я теряю семью! Я теряю защиту и благосклонность одних из самых влиятельных людей в Москве! Деньги это, конечно, хорошо, — истерично смеюсь я, — но я перестаю быть частью клана Соколовых.

Господи.

Как я буду жить? Как я буду появляться на светских мероприятиях? Как я буду смотреть в глаза этим женщинам, которые всегда мне завидовали, а теперь будут надо мной смеяться? Да и кто меня теперь пустит на все эти роскошные ужины, благотворительные вечера?

Без Глеба я — никто. Передо мной сейчас закрываются двери в мир сильных и успешных.

Может, из жалости в первое время подлые курицы в брюликах меня и будут приглашать, но лишь, чтобы потом посмеяться.

Я слышу эти голоса. Они уже здесь, в салоне моей машины. Они шепчут, хихикают, жалят.

— Вот скажите мне на милость, как Глеб Аркадьевич намеревается возместить мне такой ущерб?

Я нервно отстёгиваю ремень безопасности. Я делаю глубокий, судорожный вдох, будто до этого не дышала.

Адвокат отвечает холодно.

— Закон не регулирует подобные вопросы.

Вот именно.

— Вот именно! — взвизгиваю я в голос.

Сбрасываю звонок. Резко, будто отбрасываю от себя гремучую змею. Смартфон летит на соседнее сиденье

Прижимаю ладони к вискам. Крепко зажмуриваюсь. Выдыхаю.

Потом снова тянусь к телефону. Хватаю его. Экран загорается

Нажимаю «Недавние вызовы». Нахожу строчку — «Самый мой любимый муж».

Нажимаю вызов.

Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Глеб не отвечает.

— Да чтоб тебя! — возмущённо взвизгиваю я.

Опять откидываю телефон на сиденье. Он глухо ударяется о ткань и падает на пол, под сидение. Мне плевать.

Выскакиваю из машины.

Торопливо шагаю к калитке — она тоже выкрашена в белый цвет. Краска на ней свежее, чем на воротах. Идеальная, гладкая. Видимо, совсем недавно покрасили.

Дёргаю за ручку.

Калитка не поддаётся.

— Да что ж ты! — шиплю я.

Дёргаю ещё раз. Железо скользит в ладони, но створка не открывается. Заперто.

В бессилии, в неконтролируемой ярости я дёргаю калитку снова — и снова, и снова. Ручка гремит, ударяясь о металлическую пластину.

Пинаю.

Носок туфли врезается в дерево. Боль простреливает пальцы ног, но я пинаю ещё раз. Глухие удары разносятся по тихому утреннему саду за забором.

Слышу по ту сторону торопливые шаги.

Останавливаюсь. Дрожащими руками приглаживаю волосы. Рыжие пряди выбились из пучка, прилипли к вискам, к шее. Втягиваю живот, расправляю плечи, поправляю ворот футболки.

Скрежет засова. Калитка медленно открывается внутрь, и на меня смотрит Мила.

Одета в простой льняной сарафан цвета мятного мороженого: дешёвый, мешковатый. Волосы собраны в небрежный хвост.

Она прищуривается. Поджимает губы.

— Где мой сын? — делаю агрессивный выпад вперёд, толкаю её плечом в плечо. Она не сопротивляется, только делает шаг назад, пропуская меня.

Нагло захожу на участок.

— Зря вы приехали, — тихо говорит Мила.

Останавливаюсь.

Оглядываюсь на эту мерзкую дочь потаскухи. Она стоит у калитки, с вызовом скрестив руки на груди.

Цежу сквозь зубы:

— Пасть свою гнилую закрой. Я приехала за моим сыном.

Делаю несколько шагов к дому. К этому светлому, уютному дому с белыми наличниками и резными ставнями.

— Саша! — кричу я, перекрывая птичий щебет и стрекот цикад. — Саша! Это мама!

Всхлипываю. Слезы сами собой наворачиваются на глаза от жалости к себе. От того, как низко я пала.

— Ты мне сейчас очень нужен, сынок!

* Настя *

Я делаю шаг к крыльцу, и гравий хрустит под подошвами моих туфель..

Дверь дома открывается.

Саша выходит на крыльцо.

На нём только джинсы — низко сидят на бёдрах, светлые, потёртые на коленях. Торс голый, загорелый, и я вижу, как напрягаются мышцы его живота, когда он замечает меня.

Он натягивает футболку через голову резким, раздражённым движением. Белая ткань на секунду скрывает его лицо, а когда он опускает руки, останавливается на второй ступеньке крыльца.

Смотрит на меня напряженно исподлобья

— Сынок, — шепчу я, и голос срывается.

Мне приходится сглотнуть, чтобы продолжить.

— Ты мне сейчас очень нужен. Поехали домой. Мне сейчас так плохо и одиноко. Побудь со мной.

Я протягиваю к нему руку. Пальцы дрожат.

Саша молчит.

Только хмурится. Он не двигается. Не идёт ко мне. Не делает ни шага навстречу.

Мила торопливо обходит меня, поднимается к Саше, а после бесшумно, мягко, как кошка встаёт позади него.

Не рядом.

Позади. Она прячется за ним. От меня.

Внутри что-то с резкой болью обрывается. Сердце сжимается, пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Меня охватывает дикая, тёмная, беспощадная ревность. К собственному сыну.

Потому что он сейчас не со мной. Он с ней. Он выбрал её. Он приехал сюда, чтобы быть с ней, чтобы защищать её от меня.

Я потеряла мужа. Глеб вышвырнул меня из своей жизни.

А сейчас я теряю сына. Что за несправедливость? За что?

— Мам, — голос Саши глухой, тяжёлый. — Я тебя очень прошу, возвращайся домой.

Он делает паузу. Проводит ладонью по по щеке, по подбородку, стирает невидимую усталость.

— Я вернусь в город через несколько дней. А сейчас... — он замолкает, бросает быстрый взгляд через плечо, на Милу, — я хочу побыть с Милой. Мы для этого сюда и приехали. Чтобы всё понять, обдумать и обговорить, как нам быть дальше.

— Как быть дальше? — переспрашиваю я, и мой голос взлетает на высокой ноте. — Что это значит?

Кидаю беглый брезгливый, короткий, взгляд на Милу, всего на секунду, но я вкладываю в него всё своё презрение. Потом снова смотрю на сына. В его глаза. В его мрачные, упрямые, чужие глаза.

— Неужели вы ещё планируете свадьбу?

Он молчит. Это молчание громче любых слов.

— Саша... — я делаю ещё шаг к крыльцу. Гравий хрустит, и камешек залетает в туфлю — острый, неприятно давит под пятку, но я не останавливаюсь. — Тебя вся эта ситуация с её матерью и твоим отцом ничему не научила?

Я чувствую, как в груди поднимается горячая волна отчаяния и страха. Мне так стыдно за то, что я здесь стою, унижаюсь перед этой девчонкой, которую выбрал мой сын.

— Ты сейчас из-за упрямства ломаешь себе жизнь, — я делаю ещё шаг.

Ещё один.

Мне остаётся всего ничего до крыльца. До ступенек. До него.

— Сынок, опомнись. Жениться надо на достойной женщине.

Мила за спиной Саши тяжело вздыхает.

Она скрещивает руки на груди, но молчит. Только смотрит на меня из-за его плеч. Её глаза огромные, светлые, полные какой-то терпеливой печали.

Молчит.

— Мать Милы без морали, без принципов, — продолжаю я, делая ещё шаг.

Теперь я почти у крыльца.

— Без морали и без принципов, — повторяю я, делая передышку.

Смотрю на Сашу. В его взгляде не могу ничего прочитать.

Моя задача сейчас: посеять сомнения в голове сына. Наговорить гадости, обвинить в порченной крови, оставить в его мозгу мысль о порочной наследственности.

— Саш, — говорю я тихо, почти ласково. — Ты подумай. Если её мать такая...

Саша продолжает молчать.

Напряжение между нами становится почти осязаемым. Воздух вибрирует от недосказанных слов.

Еще несколько слов и я уйду. После я придумаю, как Сашу отвлечь от Милы, и тогда, когда Мила останется без его внимания и защиты будет действовать Костя.