Я думала, что она — наседка, курица, никчёмная домохозяйка, а она…
Она кормила меня пирогами, смотрела мне в глаза и улыбалась.
Глеб не двигается и не моргает.
Я умилялась этому мерзкому младенцу. Я трогала его пухлые щёчки, я сюсюкала с ним, я… даже завидовала, что Рита осмелилась так поздно родить.
Глеб так и молчит и в холодном ожидании наблюдает за мной.
Если бы он кричал, если бы оправдывался, если бы просил прощения, то я бы ещё могла за что-то зацепиться. Я бы могла поверить, что ему стыдно. Что он страдает…
Но он не страдает.
Он просто сидит и смотрит на меня, как на чужую.
— Ты… — начинаю я и не могу закончить.
Из меня вырывается против моей воли громкий, истошный крик. Я кричу в ладони, которые прижимаю ко рту. Кричу так, что горло начинает саднить.
Крепко зажмуриваюсь в надежде, что это кошмар и что сейчас я проснусь, а Глеб, как обычно, обнимет меня, поцелует в висок и шепнёт: «Веснушка, я сварю нам кофе».
Но я открываю глаза, а он так и сидит в кресле и не двигается.
Сидит в кресле, положив руки на подлокотники. Белая рубашка с коротким рукавом открывает его сильные предплечья.
Я замолкаю на несколько секунд. В гостиной тихо.
Боже, какой позор. Если все узнают… вся семья… все близкие… что мой муж завёл ребёнка на стороне… они будут надо мной смеяться.
Все будут только рады посплетничать обо мне. О том, какая я дура. Они будут смотреть на меня с сочувствием, а как только я отвернусь, то начнут между собой злорадствовать.
Все мои подруги мне всегда завидовали. Завидовали нашей любви. Завидовали нашей семье. Завидовали нашему достатку. Завидовали тому, какой Глеб такой любящий и заботливый.
А я, идиотка такая, его нахваливала и гордилась, а теперь все мои подруги, все мои родственницы отомстят мне за все мои разговоры о том, как я красиво и счастливо живу.
Я опять кричу.
Прижимаю ладони к ушам и начинаю раскачиваться из стороны в сторону — вперёд-назад, вперёд-назад.
Неужели я стану одной из тех жалких разведёнок, вслед которым криво улыбаются и желают, чтобы они встретили своё счастье?
Наш брак был воплощением мечты каждой девочки: Красота, достаток, любовь. верность и забота друг о друге.
Мои руки падают вдоль тела. Я перестаю раскачиваться. Смотрю на Глеба не моргая.
— Я не могу допустить такого позора, — шепчу я. — Ведь все действительно будут смеяться над тем, что ты натрахал ребёнка будущей сватье.
Я вдруг начинаю дышать часто-часто. Воздух застревает в горле, в лёгких, в груди.
— Сколько она просит? — спрашиваю я, и голос дрожит.
Глеб приподнимает бровь.
Я срываюсь на крик:
— Сколько ей нужно денег, чтобы она заткнулась?! Ведь она денег от тебя хочет, да? Она же не просто так родила! Она рассчитала всё! Она специально забеременела, чтобы потом шантажировать тебя!
Глеб медленно моргает.
Откидывается на спинку кресла. Устало смотрит на меня. Потом сжимает переносицу пальцами.
— Ты слышишь меня?! — ору я.
Меня охватывает истерика. Я поднимаюсь с пола и начинаю ходить взад-вперёд.
— И Никиту надо заткнуть! — говорю я судорожно. — Никите тоже нужно заплатить, чтобы он ничего никому не сказал. Он же трус, он возьмёт деньги. Все мужики берут.
Глеб убирает руку от лица и опускает её на бедро. Смотрит на меня с таким разочарованием. Будто я его подвела. Будто это я виновата в том, что он мне изменял!
Я разворачиваюсь к нему.
— Вот оно что… вот что они задумали. Эта парочка извращенцев. Они просто хотят развести тебя на деньги, Глеб.
— Господи, — он вздыхает.
На несколько секунд накрывает лицо ладонью. Потом резко встаёт. Он идёт мимо меня твёрдым, злым шагом, и я хватаю его за руку.
Пальцы сжимают его предплечье.
— Наша семья в силах заставить Риту заткнуться, — говорю я тихо. — Мы можем…
Глеб раздражённо выдёргивает руку из моего захвата.
— Настя.
Всматривается в глаза. А потом тихо, почти без интонаций, говорит:
— Я всё думал и думал… почему я изменял тебе всё это время? Почему я уходил к другим женщинам? И почему так легко возвращался к тебе и так легко лгал?
Я замираю.
— А всё очень просто, Веснушка.
Он криво улыбается.
— Я тебя уже очень и очень давно не люблю. Я просто жил по привычке. Жил воспоминаниями о моей любви к тебе.
— Ты не посмеешь меня бросить, — цежу я сквозь зубы. — Не посмеешь опозорить меня.
— Прекрати, Настя, я тебя прошу, — вздыхает он.
— Тогда я… — я иду на самый отчаянный шаг. — Тогда я уйду из жизни. Я не смогу после такого жить. Ни одна нормальная женщина не сможет жить в таком унижении… Я же не Рита! — взвизгиваю я. — Она-то может под чужими мужьями раздвигать ноги!
Глеб смотрит на меня исподлобья. В его взгляде нет испуга. Нет паники. Нет жалости.
— Ты совсем забыла, что мужчины в нашей семье очень жестокие, Настя, — говорит он спокойно. — Я тогда тебя просто закрою в психушку.
Я замираю.
Он не шутит.
По его лицу, по его глазам, по тому, как он расслабленно, с лёгким наклоном головы стоит я понимаю: мои угрозы его совершенно не пугают.
— За что, Глеб? — выдыхаю я. — За что ты так со мной? Я ведь люблю тебя… Я тебе была верной…
Он закрывает глаза.
Выдыхает.
— Хорошо, — он разворачивается ко мне всем телом. — То есть мы остаёмся в браке, я откупаюсь от Риты и Никиты…
— Отменяем свадьбу Саши и Милы, — сглатываю я, и голос становится твёрже. — Теперь уж точно.
— Так, — Глеб приподнимает бровь.
— Я, конечно, не смогу тебя простить, — начинаю я, и интонации становятся увереннее, почти деловыми. — Но… я не ты. Я думаю о других. Думаю о твоём отце, который не переживёт нашего развода. Думаю о Саше. Думаю, в конце концов, о тебе самом…
— Обо мне? — он усмехается. — Даже так?
— Тобой воспользовались. Обманули. Эта Рита…
— Меня тошнит от тебя, Настя, — Глеб смотрит на меня в упор. — Буквально тошнит.
— Ты к ней собрался? — меня начинает трясти.
Глеб резко подается в мою сторону, вглядывается в мои глаза и шепчет:
— Да вот только не ждёт она меня, — разворачивается и шагает прочь, — сейчас я должен поговорить с сыном.
— Только он тебя не простит! — кричу я в спину Глеба.
— Мне не нужно ничье прощение, — отвечает он. — Я просто устал от всего этого. Хватит, — он оборачивается, — я так больше не могу.
— Я не понимаю… ты ведь так меня любил…
— Притворялся, как оказалось, — усмехается, — так хорошо притворялся и врал, что сам верил. Похоже, мы из тех, кому уютно жить во лжи и притворстве.
Да лучше ложь и притворство чем тот скандал, который меня ждёт! Я не хочу быть разведёнкой! Я не хочу такой для себя судьбы!
Я не хочу терять Глеба.
Не хочу терять его семью, которую боится все Москва!
— Я тебя попрошу не совершать глупости, — Глеб кривится, — сейчас я их терпеть не буду.
37. Как же ты тут одна?
Голос Милы доносится из глубины квартиры:
— Ты почему так поздно приехал? И без предупреждения? Что-то случилось?
Ей угрюмо отвечает Саша::
— Где она?
Улавливаю его глухую, звериную злость. Мила что-то шепчет, быстро, испуганно, а потом он взрывается:
— Где твоя мать?
Максим вздрагивает во сне. Его пухлые губки приоткрываются, по личику пробегает судорога беспокойства. Я наклоняюсь ниже, касаюсь губами его лба.
— Спи, маленький, — шепчу в его макушку. — Спи. Просто опять пришли на твою маму немного поругаться. Пора уже привыкнуть.
Выпрямляюсь. Пальцы сами собой поправляют одеяло.
Приглушаю ночник. Плафон из матового стекла бросает тёплый, янтарный свет на стены детской, на полки с погремушками, на кресло-качалку в углу.
Выхожу.
И в этот самый момент из прихожей, не разуваясь, шагает разъяренный Саша.
