Захожу в спальню в которой царит хаос: коробки, чемоданы, сумки. Никита вынимает из комода свои носки с трусами.

Приваливаюсь к косяку:

— Привет.

Вываливает вынутую кучу трусов в жёлтый чемодан и резко разворачивается ко мне:

— А вот и ты своё мурло показала.

— Я сегодня подала заявление на развод через Госуслуги, — терпеливо говорю я, — ты его тоже должен принять и подписать.

— Не переживай, — хмыкает Никита и застёгивает чемодан, — с большим удовольствием подпишу.

Покряхтывает и распрямляется. С презрением смотрит на меня:

— И, кстати, тебе бы тоже стоило бы уже манатки свои собирать.

— Вот как? Начнём делить имущество? — вскидываю я бровь.

— Я только временно отсюда выезжаю, — с угрозой прищуривается. — Это моя квартира…

— Она куплена в браке, Никита, — напоминаю я. — Как и машина, как и дача, — перечисляю я. — Часть денег во всё это вложили мои родители, а ещё одно время моя зарплата была выше твоей, и основную часть ипотеки погасила я, — говорю равнодушно. — Ты, наверное, забыл, но я ведь не только жена и мать, но и еще была ведущим инженером. Хм, — задумываюсь, — а ещё я могу покуситься на твою мастерскую, потому что туда вложены наши общие накопления.

— Мало того, что ты шалава, так ещё…

— Для закона совершенно неважно шалава я или нет, — расплываюсь в милой и добродушной улыбке.

— Какая же ты гнида…

Я прищуриваюсь.

О, дорогой, ты даже не представляешь насколько женщина может быть подлой и вероломной в своей обиде и желании отомстить.

А я обижена.

И обижена не на твои измены, а на твою трусость и жалкие попытки удержать на себе маску верного и обманутого мужа.

— Я готова отказаться от квартиры и от твоей мастерской, но… — я делаю паузу, чтобы до моего тупого мужа дошёл смысл моего предложения, — но я хочу забрать дачу и машину.

Я знаю, что Оля заставит Никиту принять моё предложение, ведь оно выгодное для неё. Она же молодая и её пока привлекает жизнь в городе, а не в пригороде, а я… смогу перевести дачу со временем в статус “ИЖС”. А мастерская — основной доход Никиты.

Никита, как всегда, не в курсе дел садового товарищества, которое готовит обращение в мэрию. Дача у него для отдыха, а не для общения с этими дураками, которые ни за что берут ежемесячные вклады.

Дурак, что с него взять.

А машина… машину он давно хотел поменять, потому что она старая и непрезентабельная. Вот и повод будет.

— Я в шоке от тебя, Рита, — разочарованно подытоживает Никита.

А я выхожу в коридор:

— Серьёзно подумай над моим предложением. Мы можем упростить весь процесс, а можем его усложнить и затянуть.

И ко всей этой делёжке моего мужа надо серьёзно подготовить. Правильно замариновать. Оля точно будет уговаривать Никиту выбрать квартиру и мастерскую, а после вложит в его голову, что надо меня лишить алиментов на чужого ребёнка… И вот тут мне нужна помощь.

Максим должен остаться чужим сыном для Никиты. Это моя основная цель развода.

И помощь нужна мне от человека с деньгами, связями. От хитрого человека. От проныры. От того, кто не сможет мне отказать.

От Глеба.

Я выбрала для встречи с Глебом уютное летнее кафе на берегу городского озера, в глубине южного сквера.

В будний день здесь всегда мало народа, поэтому можно не беспокоиться о том, что я с ребёнком и Глеб привлечём к себе лишнее внимание. Да и среди моих знакомых мало кто знает об этом островке уединения и уюта.

Рядом с моим стулом, в коляске, тихо посапывает сытый Максимка. Одной рукой я машинально покачиваю люльку, наблюдая за тем, как по глади озера плавают утки.

Они лениво скользят по воде, оставляя за собой расходящиеся круги, и одна из них вдруг опрокидывается вниз головой, выставив вверх хвост. Смешная.

Воздух жаркий, влажный. Над головой бесшумно работает потолочный вентилятор, разгоняя плотный воздух. Его лопасти вращаются медленно, почти сонно, и тёплые волны мягко касаются моих плеч, шеи, выбившихся из хвоста прядей.

Свободной рукой я подношу ко рту стакан с клубничным лимонадом и делаю глоток. Холодная жидкость прокатывается по горлу, оставляя на языке сладкую, чуть терпкую кислинку. Лёд звякает о стекло.

Краем глаза вижу высокую знакомую фигуру, которая неторопливо заходит на веранду кафе.

Отвлекаюсь от уток и перевожу взгляд на Глеба.

Он уверенным мягким шагом движется ко мне за дальним столиком.

На нём светлые льняные брюки и простая белая футболка, которая обтягивает широкие плечи и сильные руки. Ткань чуть влажная на груди — он вспотел, пока шёл через весь сквер под полуденным солнцем. Ведь парковки тут рядом нет.

На левом запястье поблёскивают дорогие часы с тёмным кожаным ремешком.

В его движениях есть что-то особенно завораживающее. Он полон уверенной мягкости и хищной грации. Он не суетится, не оглядывается по сторонам. Он просто идёт, и пространство будто расступается перед ним.

Образец мужского решительного спокойствия.

Только в глазах застыло напряжение и лёгкая растерянность, которую я считываю за долю секунды до того, как он приближается к моему столику.

— Привет, — говорю я.

Глеб не отвечает словами. Он цепляется взглядом за спящего в коляске Максима, напряжённо кивает мне и медленно, бесшумно опускается напротив.

Я на несколько секунд теряюсь перед его мрачной молчаливостью. Затем, чтобы скрыть свою неловкость, делаю несколько глотков лимонада. Холодная сладость уже не освежает, а только вызывает дрожь в животе.

Когда я отставляю стакан, моя нервозность всё же вырывается из меня. Стеклянное донышко встречается с деревянной столешницей с громким стуком.

Я закрываю глаза, закусываю губы, выдыхаю и вновь смотрю на неподвижного Глеба.

— Спасибо, что пришёл, — говорю я отстранённо.

К нашему столику подходит молоденький официант. В чистый стакан наливает из стеклянного графина лимонад и услужливо подставляет к Глебу. Уходит. Глеб продолжает смотреть на меня.

— Лимонад тут неплохой, — зачем-то говорю я и резко замолкаю, прижимаю пальцы к вискам и слабо улыбаюсь.

Глеб, так же не говоря ни слова, подхватывает стакан, делает три крупных глотка и наконец отводит от меня взгляд в сторону уток.

Я вижу, как вздрагивают его ноздри, когда он делает глубокий вдох и выдох. Он тоже нервничает. Ему тоже очень неловко сейчас находиться здесь.

— Да, лимонад неплохой, — отвечает Глеб и, не моргая, смотрит на уток.

И мы опять молчим.

Проходит наверное около минуты, прежде чем Глеб тихо спрашивает:

— О чём ты хотела меня попросить?

Когда наши взгляды пересекаются, у меня сердце замирает и пускается в дикий разбег. Я даже начинаю яростнее покачивать коляску.

Я не отвечаю.

Глеб подаётся в сторону коляски, хватает аккуратно её за ручку и останавливает мою бешеную скачку. Вглядывается в мои глаза и шепчет:

— Ты так его разбудишь.

Я сглатываю и медленно убираю руку с люльки. Упираюсь локтями о стол, прячу лицо в ладонях, а затем вновь смотрю на Глеба и тихо говорю:

— Ты должен помочь мне в том, чтобы Никита никогда не узнал, что Максим его сын.

— Что, прости? — Глеб медленно моргает, а затем вновь хватает стакан и делает последний глоток лимонада.

Лёд стукается о стекло.

Я напряжённо доливаю Глебу лимонад. Жидкость булькает, разбрызгивая капли по столешнице. Он стискивает стакан ещё крепче.

— Он сейчас в лютой истерике, — говорю я и наливаю свой стакан. Поднимаю взгляд на Глеба. — Он сейчас сам вообще не в состоянии думать и трезво рассуждать. Он очень уязвлён.

Я прищуриваюсь и горько усмехаюсь:

— Он и так никогда не отличался умом и сообразительностью, а сейчас... — я пожимаю плечами, — он вообще ничего не соображает.

— Ну, допустим, я его могу понять, — Глеб прищуривается на меня, разжимает пальцы на стакане, сцепляет руки на столешнице в крепкий замок. — Как мужчина.