Толкаю коляску вперёд, делаю шаг с крыльца и напряжённо замираю.

У подъезда, в нескольких метрах, стоит Настя.

Гордая балетная осанка, тонкие руки скрещены на груди. Одета в узкие джинсы и белую футболку, волосы небрежно собраны в пучок, несколько рыжих прядей выбились и прилипли к вискам.

Под глазами пролегли тёмные круги. А веснушки на её бледном лице теперь кажутся на тёмные крапинки грязи.

— Тебя, кажется, ждёт, — замечает Марина Евгеньевна и поправляет короткие кудри на голове. Её натруженные ладони с вздутыми венами ложатся на колени. Она прищуривается, разглядывая Настю. — Рыжая ведьма. Ох не нравятся мне такие рыжули…

— Марина Евгеньевна, — поворачиваюсь к соседке, — я могу вас попросить… понянчиться с Максимом?

— Ой, да я это с радостью, — она тяжело поднимается со скамьи. Подходит к коляске, осторожно откатывает её к скамье. Заглядывает внутрь и шепчет: — А кто это у нас тут такой сладкий? А кто это у нас лежит и улыбается?

Максим агукает в ответ.

Поправляю хлопковую куртку на плечах. Завязываю потуже хвост на затылке и делаю шаг к Насте, а она сжимает кулаки:

— Он у тебя, да?

Настя раздувает узкие аристократичные ноздри. Я подхожу ближе, смотрю на неё исподлобья.

Заглядываю в злые зелёные глаза и шепчу:

— Я без понятия, где твой муж. Ясно?

Она медлит.

— А где он ещё может быть? — голос срывается на сиплый шёпот.

— Я не знаю. — Прищуриваюсь. — Я его не жду. Дайте мне уже, в конце концов, жить спокойно.

— Жить спокойно? — Настя растягивает слова с издевкой. Усмехается криво, одними уголками губ. — После того, как спала с чужим мужем и родила от него, ты теперь хочешь жить спокойно? Как тебе не стыдно?

Закрываю лицо ладонями. Отворачиваюсь от Насти на несколько секунд. Крепко зажмуриваюсь и вдруг понимаю.

Я устала.

Я устала от того, что меня все стыдят. Что меня все оскорбляют. Что меня все ненавидят и презирают. Я устала и мне надоело слышать одно и то же.

Убираю руки от лица.

Смотрю на Настю в упор.

— Да, шалава. — Приближаю своё лицо к её. Вижу, как расширяются её зрачки, как на скулах проступает пятнистый румянец. — Да, связалась с чужим мужем. Но, моя дорогая, — прищуриваюсь, — я никого не насиловала.

Мой голос становится тише, но жёстче.

— Вот у меня, допустим, нет никаких вопросов к любовнице моего мужа. Никаких. Потому что у меня не с ней была семья. Не с ней был брак. Мне был нужен разговор и ответы от моего мужа. Как и тебе сейчас нужны ответы не от меня, а от Глеба.

Настю трясёт.

Она молчит. В немой злобе поджимает губы, и они становятся тонкой белой нитью. По её бешеному взгляду я понимаю: свои ответы она от Глеба получила, и ей эти ответы не понравились.

Она отступает на шаг. Потом на второй. Кулаки разжимаются, пальцы дрожат.

Похоже, он отказался бороться за Веснушку отказался. Отказался быть для Веснушки мужем. Отказался играть роль примерного мужа.

И меня это бесит.

Я обманулась. Я считала, что Глеб выберет остаться рядом с женой,ведь это привычная для него жизнь, понятная, накатанная, а он взял и устроил для всех нас катастрофу.

Я бы предпочла, чтобы он струсил. Чтобы продолжил играть для сына, для Веснушки, для родственников, для семьи роль приличного семьянина. Тогда и мне было бы жить намного проще.

— Бесстыжая шлюха, — цедит Настя.

На последнем слове повышает голос. С истеричным смешком отступает от меня и кричит во весь двор:

— Шлюха!

Я не шевелюсь.

— Да! — Она скидывает в мою сторону руку, указывает дрожащим пальцем. Смотрит на мою соседку, на мамочек, которые притихли на детской площадке, на дворника, замершего с метлой у угла дома, на окна, а потом опять на меня. — Она трахалась с чужим мужем и от чужого мужа родила! От моего мужа родила! От моего!

Голос срывается на визг.

— Таких, как ты, на позорных столбах вешать мало! — Она делает глубокий, судорожный вдох. Плечи напрягаются. А затем… плюёт мне в лицо.

Тёплая слюна попадает на скулу, чуть ниже правого глаза. Стекает по коже медленно и противно.

Во дворе тишина.

Достаю из кармана летней курточки платок. Белый, хлопковый, на уголке вышита ромашка. Терпеливо вытираю кожу. Складываю платок аккуратно, уголок к уголку. Прячу обратно в карман.

Поднимаю взгляд на Настю.

Её лицо искажено. Губы дрожат, глаза мокрые, но слёзы не текут. Они застыли где-то внутри.

— Легче стало? — спрашиваю без тени высокомерия и насмешки.

Она открывает рот. Закрывает.

— А ну пошла отсюда! — Из окна первого этажа выглядывает Алла Ивановна. Её короткие седые волосы торчат в разные стороны. — Чего разоралась-то? Спать не даёшь! Я сейчас выйду и на тебя, Масика, спущу!

В тот же миг в открытое окно между плечом Аллы Ивановны и рамой протискивается огромная морда алабая. Масик лениво, с предостережением низко гавкает и рычит.

Настя отступает.

Потом резко разворачивается и торопливо идёт прочь. Джинсы обтягивают худые бёдра, плечи втянуты в плечи, голова опущена. Она не оглядывается. Только ускоряет шаг, и её тень скользит по асфальту следом.

Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол дома. Затем возвращаюсь к Марине Евгеньевне.

Сажусь рядом с ней на скамью.

Марина Евгеньевна задумчиво покачивает коляску. Максим внутри довольно агукает и тянет пухлые ручки к погремушке, подвешенной на дуге.

— Ну и стерва, — выносит вердикт соседка и качает головой.

Алла Ивановна в окне подпирает лицо кулаком. Масик устроил свою лобастую голову на подоконнике рядом, положил её на лапы и прикрыл глаза. Тяжело и сердито дышит.

— Тут периодически шастает один… — Алла Ивановна прищуривается на меня. — Уж не твой ли?

— Такой красивый, да? — вступает Марина Евгеньевна. — Высокий, плечистый…

— И угрюмый, — добавляет Алла Ивановна.

— Мужики и должны быть угрюмыми, — Марина Евгеньевна пожимает плечами. — Если сильно весёлый, то… жди беды.

— То есть тут и Глеб ошивается? — возмущённо выдыхаю я. — Как же они мне надоели!

— Масику он понравился, — Алла Ивановна хмыкает и чешет Масика за купированным ухом. Пёс жмурится от удовольствия, его чёрные губы приоткрываются, показывая розовый язык. — Масик всего его обслюнявил, а тот даже не фыркнул.

* Настя *

Тяжело вздыхаю в трубку. Голос адвоката Глеба звучит так ровно и сухо. Он привык расчленять чужие судьбы на статьи закона и не страдает лишней сентиментальностью.

— Когда мы можем встретиться, чтобы мы с вами обсудили все спорные моменты предстоящего развода?

Спорные моменты. Какое красивое слово для того, что мой муж трахал чужую жену и сделал ей ребёнка.

Сжимаю руль так, что в суставах болит. Солнце бьёт в лобовое стекло, нагревает пластик и выжигает глаза.

— Я не дам ему развод! — рявкаю я. Бью ладонями по рулю, и гудок выдаёт короткий, истеричный всхлип.

Сворачиваю с асфальта на разбитую грунтовую дорогу. Колеса дробят щебёнку, и из-под них вылетают мелкие осколки камней.

— Не дам!

— Послушайте, Анастасия, — голос адвоката всё так же ровен и отстранён, словно он успокаивает капризного ребёнка в супермаркете. — Сейчас важно выключить эмоции и трезво оценивать всю ситуацию. Развод всё равно произойдёт. Просто вы можете только затянуть этот процесс, но это бессмысленно.

— Вот она, мужская благодарность.

Горько смеюсь. Смех вырывается из груди сухой, надорванной хрипотцой.

— За годы моей любви! За годы верности! За годы заботы!

Машина резко тормозит у деревянных ворот, выкрашенных в белый цвет. Краска местами облупилась, сквозь щели виднеются тёмные доски. С них начинается тупая идиллия из дешёвого журнала про загородную жизнь.

— Анастасия, у Глеба Аркадьевича нет намерений скрывать все свои доходы, активы, пассивы. Нет намерений переоформлять бизнес и филиалы, которые были открыты во время вашего брака.