Никита же, наоборот, разомлел. От жары, от пива, от собственного самодовольства. Его дыхание становится глубже, и я уже думаю, что он вот-вот захрапит, но в кармане его светлых штанов вдруг вибрирует телефон.

Он лениво, как сонный кот, запускает руку в карман, выуживает смартфон. Экран вспыхивает, и по лицу Никиты пробегает тень.

Сначала недовольная гримаса, а потом... Потом в осоловевших глазах загорается знакомый мне огонёк. Эта хитринка вспыхивает в мужиках, когда они собираются на «срочную встречу» или «задержаться на переговорах».

Он выпрямляется в кресле. Поза больше не расслабленная, и в ней появляется собранность. Никита поднимается, отставляет бутылку и, придерживая телефон у уха, шагает за угол домика. Я провожаю его взглядом. Слышу, как скрипят половицы под его босыми ступнями.

Я не двигаюсь. Только поворачиваю голову чуть в сторону, чтобы лучше слышать.

— Привет, зайчонок, — доносится до меня его голос.

И всё. Этого достаточно.

Это не жене он говорит «зайчонок». Жене достаётся другое — «Ритуль», «милая», «хозяюшка».

И голос тут явно для другой. Интонации для жён и любовниц разные.

— Я со сватом на рыбалке, — продолжает Никита уже тише. Видимо, отошёл недостаточно далеко и вспомнил, что я-то никуда не делся. — В город вернёмся через пару дней. Планы не изменились.

Пауза. Я представляю, как «зайчонок» курлычет ему в ответ что-то нежное, обещающее. Никита хмыкает.

— Конечно, как только вернусь и сразу к тебе. И с подарочком.

Он понижает голос до шёпота. Я перестаю различать слова, но мне и не надо. Я и так знаю этот сценарий. Сам играл его десятки раз.

Я делаю глоток ледяной воды из запотевшего стакана. Рыба на гриле шипит, пускает сок.

— Всё, пойду развлекать гостя, — бросает Никита уже громче и через секунду появляется из-за угла.

Он идёт к грилю. Ловко, привычно переворачивает сетки с рыбой, уверенно перехватив деревянную рукоять. Потом падает обратно в кресло и снова откидывается и вытягивает ноги. На лице — ни тени смущения и ни капли стыда.

Я молчу. Смотрю на озеро, на тёмную зелень елей на том берегу. Я молчу, и я знаю, что он не выдержит первым.

Такие, как Никита, не умеют долго носить в себе секреты. Им нужно, чтобы их понимали, одобряли, восхищались их ловкостью. Им надо, чтобы другие мужики признавали в нём Альфа-самца.

— Это мне приятель звонил, — неловко хмыкает он.

Я медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ним взглядом.

— Видимо, очень особенный приятель, — говорю я ровно, и усмехаюсь одними уголками губ. — Дай угадаю… этот особенный приятель любит носить кружевное бельё.

Тишина.

Никита прищуривается. Он не дурак. Он понимает, что я всё понял. Я жду с наивной надеждой, когда в его глазах мелькнёт вина, страх, хоть что-то человеческое, но нет.

В его взгляде я вижу лишь холодный расчёт и толика любопытства: «А ты-то сам кто такой?»

И он прав. Я — его отражение. Только я пытаюсь вылезти из этой чёртовой ямы измен и лжи уже год, а он в ней уютно устроился и ему там уютно.

Никита вдруг беспечно, громко, запрокидывая голову смеётся. Ни нотки стыда.

И я даже не слышу злости на меня за то, что посмел ткнуть его носом в дерьмо. Он протягивает руку и хлопает меня по плечу. Ладонь у него горячая, широкая, с короткими пальцами.

— Это так, баловство, — говорит он, отсмеявшись, и вытирает уголок глаза. — Ты ж понимаешь… мужикам в нашем возрасте, если не баловаться... — он делает паузу и цинично усмехается, — то семья развалится.

Я молчу.

— А так, — он пожимает плечами и снова откидывается в кресле, — дом — полная чаша. С любимой женой — мир и покой. Меня ничего в ней не раздражает, не бесит. Моя жизнь не кажется мне бессмысленной.

Он переводит взгляд на озеро. Я смотрю на его профиль: квадратный подбородок, крепкая шея, ухо, чуть оттопыренное. Какое же у него сытое и довольное лицо. Так и хочется его расквасить в кровь!

— А то многие мои знакомые, — продолжает он, — жён своих ненавидят, работу ненавидят, жизнь ненавидят. Бухать начинают, а я доволен жизнью… дома любовь, пироги, а там… — выдыхает, — там радость и эксперименты.

Он широко улыбается. Потом косится на меня и высокомерно, с вызовом прищуривается.

— А моя жена счастлива от того, что я доволен жизнью.

И самое гадкое, что я понимаю его. Понимаю и принимаю эти доводы, потому что сам так рассуждал. Если бы я не остановился год назад, если бы не та ночь под дождём, не слёзы Риты, не её отчаяние, в котором я увидел будущее своей собственной жены... Истина Никиты и сейчас была бы моей истиной.

Он вдруг напрягается, смотрит на меня с пьяным прищуром и фыркает:

— Ой, только ты не говори, что ты из тех праведников, которые громче всех кричат о добродетели, а сами...

Я качаю головой, не даю ему договорить.

— Нет. Я не праведник.

Я пытаюсь усмехнуться и делаю ещё глоток воды. Ледяная жидкость прокатывается по пищеводу.

— Совсем не праведник, — повторяю я тише.

Никита подаётся вперёд. Кресло скрипит под ним. Его глаза загораются азартом охотника, который почуял добычу.

— Ну, раз уж ты знаешь про моего приятеля в кружевах, — он щурится, — то поделись и ты. О своём... тайном и сердечном.

Я смотрю на него. На его самодовольную рожу, на капельки пота на лбу, на расстёгнутую рубашку. Ох, как мне нравится эта игра.

Не зря старший брат называл меня самым хитрожопым из всех трёх братьев и говорил моим друзьям, что я тихушник, которого нельзя недооценивать. И я, пожалуй, с ним соглашусь.

— Дай угадаю, — Никита хмыкает и отпивает из бутылки тёплое пиво, — ты любишь милых девочек? Скромниц? И желательно девственниц?

Он улыбается шире. Ждёт, что я сольюсь, начну оправдываться или отшучиваться.

Я медленно поднимаюсь с кресла. Доски под ногами нагреты Подхожу к грилю. Беру сетки с рыбой, оглядываю. Румяная корочка, лопающиеся пузырьки жира, запах такой, что слюна скапливается во рту.

Рыба готова.

Раскрываю сетки. Аккуратно, лопаткой, перекладываю ароматные тушки на керамические тарелки. Сок капает на угли, шипит, взвивается облачко пара.

Я оглядываюсь на Никиту через плечо. Он смотрит на меня во все глаза и ждёт моей правды. Я ему спокойно улыбаюсь и говорю:

— Меня сейчас заклинило на замужней даме.

* Настя *

— Тут такая скука, — устало шепчу я в трубку. Оглядываюсь на плотно закрытую дверь гостевой спальни. — А нам тут еще быть два дня. Целых два дня, Кать!

Выхожу на солнечный небольшой деревянный балкон. Перила теплые, шершавые, нагретые полуденным солнцем.

Лак на них потрескался мелкой паутиной, и в эти трещинки набилась темная пыль.

Я провожу по дереву ногтем, счищая хлопья старого лака, и брезгливо морщусь.

Недовольно смотрю на этот хваленый яблоневый сад. Справа качели — грубые, веревочные, с неструганой доской. Слева — грядки с клубникой, прикрытые сеткой от птиц.

Раздражённо отмахиваюсь от крупной мухи, что настырно жужжит прямо над ухом. Противный, вибрирующий звук бьет по натянутым нервам.

— Что? Неужели все настолько плохо? — раздается в динамике голос моей подруги Кати.

Она там, в городе, наверное, сидит в прохладном спа-салоне, а я тут задыхаюсь.

— Ну, я не скажу, чтобы прям плохо... — вздыхаю я и опускаюсь в кресло-качалку. Плетеное, с милой подушкой в мелкий цветочек. Сиденье неудобное, слишком глубокое. Я ерзаю, пытаясь устроиться так, чтобы не помять льняной сарафан.

Муха снова зудит над ухом, и я делаю резкий взмах рукой.

— Ну, тут так всё... просто. Понимаешь?

Я на секунду поджимаю губы. Язык так и чешется сказать правду, но я сдерживаюсь, пытаясь облечь свое презрение в форму светской беседы.

— Знаешь, Рита — женщина вроде неплохая, — цежу я сквозь зубы, наблюдая, как внизу, по дорожке, усыпанной гравием, пробегает соседская белая кошка.