Я отмывала его так же медленно, как он меня. Широкие плечи, исчерченные старыми шрамами… У этого человека что ни рубец, то целая история, и я подумала, что хочу когда-нибудь узнать их все. Грудь. Сильные руки. Я провела ладонью по тугой повязке у бока и почувствовала, как он напрягся.

— Не жалей, — повторил он давешнее, перехватывая мое запястье.

— Я и не жалею, — отозвалась я тихо. Наклонилась и коснулась губами края повязки, под которой пряталась рана, что чуть его не убила. — Я благодарю. Каждый день буду благодарить, что ты дышишь.

Он замер. А потом притянул меня к себе, прямо через борт кадки, не заботясь о том, что вода плеснула на пол, и поцеловал. И теперь в этом поцелуе не было ничего бережного. Только тот самый огонь, что весь вечер тлел под его деланным спокойствием.

— Лиса, — выдохнул он мне в губы. — Если ты будешь так на меня смотреть, я не доведу до конца ни одного доброго дела.

— А я и не прошу тебя быть добрым, — шепнула я.

Что было дальше, я не сумею пересказать словами. Их попросту не хватит ни в этом языке, ни в моем прежнем. Знаю только, что он сдержал каждое свое слово.

Он изучал меня так, как обещал — глазами, губами, ладонями. Не спеша. Будто у нас впереди была не одна короткая ночь, а целая жизнь, и можно было не торопиться. Он касался каждого шрама, каждой косточки, что проступили за этот голодный поход, и от каждого прикосновения во мне загоралась новая искра, пока я вся не вспыхнула изнутри. Огонь трещал в очаге, тени метались по стенам, за окном выла метель, гнала снег, а здесь, в теплоте полумрака, времени не было вовсе.

Я не сумею объяснить всю глубину того, как это было. Но та нить, что опутала нас обоих, сегодня сшила нас вместе крепче любой клятвы, произнесенной вслух.

Я была здесь. Я была цельной и на своем месте. И я была дома. Только как и прежде, уверилась, что мой дом — это вовсе не стены. А вот эти крепкие руки, что держали меня в своих объятиях.

А где-то там, за окном, за пугрой и, быть может, за самым краем света, звучало отзвуком волчьего воя. Огромный белый зверь, что носил в себе память всех этих земель, всех зверей и людей, поднял голову к луне и пропел мне свою песню. Провозгласил мое обретение… себя.

Может быть мне это почудилось. Может, привиделось в полудреме. Но я точно знала, что наш Волк-Вожак искренне благословил наш союз.

Потом мы долго лежали в тишине, переплетясь, под тяжелыми шкурами, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь от поцелуев друг друга. Очаг почти прогорел, рдела одна горстка углей. Голова моя покоилась на здоровом плече Арвида, его ладонь лежала у меня на животе. Тяжелая и широкая… было что-то особо правильное в этом жесте.

Я вдруг подумала — а что, если правда? Что, если этой ночью, наперекор всему, что идет к нам по льду, мы зажгли крошечный огонек новой жизни. Здесь. В тепле. С чистого листа.

Жизнь назло смерти, что ждала за порогом.

— О чем думаешь? — тихо спросил он в темноту.

— О весне, — я потерлась щекой о его плечо. — Думаю, что хочу дожить до весны. С тобой.

Арвид прижал меня покрепче, почти притиснул к себе, зарылся лицом в мои волосы, поцеловал в висок.

— Доживем, — сказал он наконец. И в осевшем голосе его было столько упрямой, тихой силы, что я почти поверила. — Я тебе обещаю, Лиса. Доживем.

Я хотела сказать ему все вслух. Что люблю. Что без него не мыслю больше ни этого мира, ни прошлого, ни будущего, ничего вообще.

И почти сказала.

Но в тот миг, когда я уже едва открыла для этого рот, в предрассветной мгле над фьордом протяжно, надсадно, во всю мощь взревел рог.

Тепло разом схлынуло. Арвид рывком сел, его мышцы под моей ладонью окаменели.

Рассвет пришел.

А вместе с ним — они.

Солнца было не видно из-за сгустившихся облаков. Ни единого луча не пробивалось. Снег валил едва не стеной, крупный, мокрый, лез в лицо, порывами ветра норовил залезть под одежду и куснуть холодом, и застил даль, что приходилось щуриться, чтобы что-то разглядеть.

Мы стояли на крепостной стене, что отделяла поселение от самой долины, где лежало озеро. За нами только скалы. Обычно-то ворота были открыты, но сегодня… сегодня их заперли.

Женщины, которые готовы были держать оружие, присоединились к своим мужам. Люди с окрестных земель тоже стеклись под защиту крепостных стен. Тех, кто сражаться не мог, стариков, остальных женщин, детей, их спрятали в пещерах. Высоко в горе есть из нее выход. И Астрид должна будет увести их, если придется…

Но мы были здесь. Смотрели, как сквозь белую муть, по льду замерзшего фьорда, к нам шла смерть.

Я стояла на стене рядом с Арвидом, смотрела, как они выступают из метели, и сердце у меня медленно проваливалось куда-то в пятки. Их было много. Слишком много. Темная масса растекалась по белому льду, ощетинившись копьями, и впереди, низко стелясь над снегом, бежали варги. То была не просто какая-то стайка. Их были десятки. Красные глаза тлели в серой мгле, точно угли, рассыпанные по снегу.

— Сколько… — выдохнула я.

— Достаточно, чтобы стереть нас в порошок, — ровно ответил Бьорн. Он стоял по другую руку от меня, огромный, мрачный, проверял свой топор. — Если повезет, заберем с собой половину.

Я закусила губу. Не от страха, а зло. Зачем это все? Для чего столько крови? Неужели нельзя мирно сосуществовать? Север огромен. Даже если янгварам стало тяжело жить в горах, они могли договориться, черт бы их побрал! Могли бы найти себе место безо всей этой крови.

Правда, вспоминая, как они вели себя там, в том лагере, и то, как кровожадно расправились с жителями других поселений, становилось понятно — никакого мира им не нужно. Они греются в крови своих врагов.

Я нашла взглядом всадника во главе. Он один сидел прямо, не таясь, в красной краске, на огромном звере. Лица я не видела за метелью, да и расстояние здесь было таким, что поди разгляди. Но мне и не нужно было видеть. Взгляд сам по себе тянулся к его фигуре.

— Олав, — глухо произнес Арвид, глядя в ту же сторону. В одно его имя он вложил все, что оба мы испытывали. Боль предательства, лжи и ненависти, что, оказалось, все время были под боком.

Внизу, у подножия стены, ярл Танвальд отдавал последние приказы. Его голос разносился над двором, перекрывая вой ветра:

— Лучники — на позиции! Копейщики — к воротам! И чтоб ни один из этих ублюдков не ступил на нашу землю живым!

Воины отзывались слаженным ревом. Я видела их. Решительность, сила и… страх. Не трусость ни в коем случае, но страх людей, которые не доживут до нового рассвета. Тяжелое понимание того, что впереди настоящая сеча.

— Они идут через лед, — Арвид отвлек меня от мыслей. — Это хорошо.

— Хорошо? — эхом переспросила я, сосредотачиваясь на происходящем.

Долина, как и озеро, была огромной, но я попыталась понять, что именно хорошего Арвид нашел в этом их заходе.

— Лед — наш первый рубеж. Горные посты завалили проходы, чтобы вытравить их именно у того ущелья, — пояснил он мне. — Олав наверняка знает об этих хитростях и сможет их предупредить, но им все равно больше негде пройти.

Я чуть округлила глаза. Вот как? Значит то, откуда они вышли — не случайность? Наверняка это все обсуждали вчера на совете, но я несколько раз проваливалась в забытье от усталости, потому, видать, не запомнила всех деталей плана.

— Все люди успели зайти в крепость? — на всякий случай уточнила я. Арвид кивнул.

— Несколько часов как. Все предгорные деревни здесь.

И мы должны были их отстоять.

— А что не так со льдом?

— Смотри, — Арвид вдруг зло усмехнулся. Бьорн тоже подался вперед, ухватившись за зубец частокола.

Первый ряд янгваров двинулся вперед, отделившись от основного войска. Они шли полосой, медленно и очень осторожно.

Пока часть из них вдруг не стали пропадать.

— Полыньи! — догадалась я. Вот куда вчера отправили в ночи небольшой отряд.