Ветки хлестали по лицу, я не чувствовала боли, только удары, как под анестезией. Где-то рядом сипло, надорванно командовал Арвид, и это придавало сил мне самой. Он держался, держался назло всему. Значит, и я должна.

Эйрик кричал что-то про лед, про берег. А позади, нагоняя, дышала стая.

Чья-то ладонь легла мне на губы.

— Тихо. Ни звука.

Будто я могла хоть что-то воспроизвести.

Тьма снова потянула меня вниз.

Потом был лес. Черные стволы мелькали перед глазами, будто собирались водить хоровод. Впрочем, подолгу я их наблюдать не могла, снова отключалась. Единственное, что меня настораживало и не давало покоя, так это странная тень среди этих стволов.

То ли это было мое воображение, разыгравшееся в этом припадке-упадке, то ли это был тот зверь, которого я освободила. Он не нападал, но и не отставал, шел по лесу сбоку от нас. Огромный…

А может это просто привиделось в той горячке, что похоже меня одолела.

Потом была вода. Снова вода, будь она проклята. Холод полоснул так, что я едва не вынырнула обратно в явь. Кто-то заводил коней в реку, чтобы оборвать след. Чтобы стая ткнулась мордами в пустоту, в бурлящий поток, в чужую кровь убитого ловчего и его взбесившегося варга и потеряла нас.

— Тише, Сольвейг, тише, потерпи немного, — Бьорн все еще держал меня.

А чуть позже в мою тьму ворвался голос Векто:

— Они ушли в другую сторону, похоже, оторвались!

И на этом мне захотелось рыдать от облечения. Сил, правда, не нашлось, и прежде чем все рассыпалось окончательно, я пообещала себе, что когда очнусь и порыдаю, и посмеюсь, и вообще. Все сделаю.

Лишь бы выжить.

Время потерялось.

Не было больше ни дней, ни ночей, только муть, в которой что-то происходило со мной, помимо моей воли. Меня поили. Чьи-то пальцы разжимали мне зубы, и в горло лился горячий, горький отвар. Я давилась и кашляла, и пила снова. Меня переворачивали, меняли под боком что-то мокрое на сухое. Ко лбу прижимали тряпицу то ледяную, то теплую, не разобрать, потому что лоб мой горел и трещал, грозя развалиться на части.

И уж лучше бы развалился уже, потому что терпеть это было чем дальше, тем более невыносимо.

Память вообще вытворяла черт-те что.

То я снова выбирала плитку в ванную и орала на коллегу из-за графика. То сидела голая в купальне пещеры, и Астрид водила пальцем по моему лбу. То мне снился снег… очень много снега, белая пурга, и в ней кто-то шел босиком, и я никак не могла разглядеть кто, хотя точно знала, что должна. Сны накладывались на явь, явь на сны, и грань между ними было не сыскать.

Лишь одно оставалось неизменным. Сквозь весь этот горячечный склизкий кисель ко мне раз за разом пробивалось тепло. Большая ладонь, что держала мою. Низкий голос у самого уха. И слов-то не разобрать, хотя не сильно-то я и пыталась. Но уже одного этого голоса мне было достаточно.

Он сидел рядом. Он не отпускал. И всякий раз, когда я готова была соскользнуть совсем уж глубоко, туда, откуда не возвращаются, эта рука удерживала меня на берегу.

Я цеплялась за нее, как утопающий за корягу. И выплывала.

Не знаю, сколько это длилось, но очнулась я так же резко, как и провалилась в эту дрянь. Будто кто-то за шкирятник выдернул меня из этого черного омута.

Надо мной был низкий полог из шкур, натянутый между двух стволов. Сбоку трещал и пощелкивал костер, рыжие блики ходили по меху. Запах стоял густой от хвои и дыма. Я сама, кажется, вся пропахла костром.

Тело не слушалось. Совсем стало тяжелым и легким одновременно, почти до невесомости. Точно из меня вынули все кости и оставили один пух.

Зато голова за столько дней снова вдруг стала ясной.

Я лежала под грудой шкур. И рядом, под этими же шкурами, должно было быть то самое мое любимое тепло. То, что держало меня все это время.

Я повернула голову. Потянулась рукой вбок.

Пусто. И место уже остыло.

— Арвид? — голос был вообще не мой, как будто чей-то чужой. Горло шкрябнуло изнутри, я закашлялась, попробовала снова. — Арвид…

У костра шевельнулась тень. Бьорн. Он повернулся ко мне, и по лицу его, осунувшемуся, серому, с залегшими под глазами тенями, все стало понятно раньше, чем он успел открыть рот.

Так не смотрят, когда все хорошо.

За его спиной Эйрик возился с котелком. И при звуке моего голоса замер. Но ко мне так и не обернулся.

— Где Арвид? — выдавила я.

— Жив, — быстро произнес Бьорн, обрывая мою поднявшуюся было панику. Внутри разом отпустило. — Жив, Сольвейг.

Я завозилась, попыталась сесть, и тут же мир качнулся, к горлу подкатило. Бьорн в два шага оказался рядом, придержал.

— Ну и куда ты собралась?

— Что с ним?

Бьорн помолчал, подбирая слова. Эйрик так и вовсе на меня не глядел почти, все как-то взглядом бегал, видать, косился в ту сторону, где Арвид был.

— Он тебя три дня из забытья вытаскивал в самом пике, — Бьорн заставил меня лечь обратно, надавил на плечи и снова накрыл шкурой по самый подбородок. — Я ему: ляг, у самого жар, рана гниет, помрешь рядом с ней, дурья твоя башка. А он ни в какую. Поил тебя, грел, не спал вовсе. Вытащил. А как ты на поправку пошла, так сам и слег. Свое наверстывает теперь. Рана к лучшему повернула, страшное самое позади, но вымотался он до самого дна.

Я лежала, глядя в этот импровизированный потолок, и что-то горячее поднималась внутри. От самого сердца разрастаясь душным жаром. Припекло даже глаза, защипало, что пришлось зажмуриться.

Вот ведь… Весь этот путь я шла за ним. Шла, чтобы спасти. И не только его, их всех. А в итоге он снова меня спасал. Я слишком много на себя беру, да?

Но это вовсе не расстраивало меня. Это все складывалось в какой-то невероятный благостный тандем, без которого я теперь жить не хотела.

Я упаду, и ты подхватишь. Ты устанешь, я встану на твою защиту…

Я должна сказать ему это. Должна посмотреть ему в глаза и увидеть там собственное отражение так же ясно, как видела сейчас всю картину в целом.

Два месяца прошло с того момента, как мы узнали друг друга. Как первый раз взглянули друг другу в глаза. И это чувство, что теперь не тлело, а ярилось у меня в груди… Это ведь и есть любовь? Никаких тебе порхающих бабочек и желания томно вздыхать, но огромное желание стоять рядом. Бок о бок перед лицом любой опасности. Будь то чертовы дикари или целый армагеддон.

Кажется, с Арвидом я смогу вынести все.

— Мне нужно к нему, — я снова начала подниматься.

И на этот раз Бьорн не стал спорить. Только вздохнул обреченно и посмотрел на меня с явным осуждением. Но спорить с двумя упрямцами разом, видимо, было выше его сил. Он закутал меня в шкуру, поднял на руки, я и не пикнула, потому что ходить точно бы не смогла, и перенес к соседнему костру.

Арвид спал. Бледный, заросший, осунувшийся, что скулы торчали. Но дышал ровно, и лоб, когда я тронула его дрожащей ладонью, был теплым по-человечески, а не раскаленный лихорадкой. Я подлезла под его бок со здоровой стороны, под тяжелую руку, прижалась. Он, не просыпаясь, притянул меня ближе, будто и во сне знал, что это я.

Теперь я была на месте.

Дальше все, наконец, пошло на лад.

Я еще день ехала кулем едва не поперек седла, распластавшись на своем лекаре. Но к следующему уже могла сидеть сама, вцепившись в Бьорна. Арвид очнулся, отощавший и злой, как весенний медведь, и первым делом отчитал меня за то, что я полезла в воду к варгу. Я в долгу не осталась и припомнила ему все бессонные ночи, когда он не давался Бьорну лечиться, а возился со мной.

На том и сошлись… что оба хороши.

Стая нас больше не нагоняла. То ли вода и впрямь намертво оборвала след, то ли тот вольный зверь, что мерещился мне в бреду, и вправду спутал им чутье. Я не спрашивала. Некоторым вещам лучше оставаться непонятыми.

А еще день спустя мы вышли к перевалу.

Я узнала это место сразу, хоть и видела всего однажды — на пути туда, целую жизнь назад. Скала, у подножия которой громоздилась пирамида камней, где каждый путник уходя кладет свой, и забирает, вернувшись. Знак того, что ты дошел. Что лес и горы тебя отпустили.