– Так вот мы, матушка-государыня, с ваших слов разговорились с Захаром Константиновичем – кабы тут столице…

А с той галеры уже неслось по воде:

На четвертый день по отплытии из Киева, 25 апреля царственный поезд бросил якоря против Канева, где должно было состояться свидание императрицы с польским королем, который с нетерпением и тайною тревогой ждал этого события.

Накануне Потемкин покончил свои распоряжения, присоединился к поезду и 25 апреля пересел на галеру императрицы, чтобы присутствовать при свидании коронованных особ. Уже заранее снедаемый задним числом ревностью, он злился на Станислава-Августа.

– Старая любовь! – ворчал он про себя, кусая, по привычке, ногти.

Все прочие особы императорской свиты: иностранные послы и министры, оставались на своих галерах.

Свидание должно было быть интимное.

Как ни привыкла владеть собой и своими чувствами повелительница многомиллионной страны и могущественного народа, в среду которого как бы влилось по воле судеб несколько царств, и как ни искусно умела она покорять себе холодную, твердую волю опытных дипломатов и таких светил ума, как Фридрих II, Вольтер и другие, все же она была женщина, и сердце ее не всегда подчинялось рассудку и холодной воле.

Сегодня она больше обыкновенного сидела утром перед зеркалом, всматривалась в лицо, в складки и черты, проведенные на нем временем, заботами и огорчениями… Чума 1771 года… Гайдамацкое движение… Раздел Польши… Пугачев…

А глаза ее? Разве тот в них блеск, что был прежде? Разве та неуловимая игра в них? Оправа для них уже не та, не то лицо…

– А волосы? Вся голова? – задумалась она.

Она резко отвернулась от зеркала.

– Голова Медузы, – невольно шептали ее губы, – в волосах белые змеи… Седые волосы на голове женщины это змеи Медузы…

И неугомонное воображение перенесло ее за много лет назад, когда она была молоденькая, беззаботная, свободная, как птичка, в замке своего отца.

– Далекое, золотое, невозвратное детство!.. Все, все невозвратно!..

Потом этот переезд в суровый северный край, под хмурое небо… Нужно было привыкать к новому, холодному, стеснительному этикету под пытливым наблюдением сотен чужих глаз… А там замужество, тот же натянутый этикет, ничего для сердца, для воображения…

Муж… Что-то странное, что-то недалекое…

– Солдатики, солдатики – точно ребенок…

Но молодость, которой чар не может ограбить даже придворный этикет, брала свое… Этот Левушка Нарышкин, которого они секли крапивой, – это едва ли не единственный обломок от беззаботной молодости…

И мяуканье кошкой утешало, заставляло забывать холод этикета.

Да и этот, что сегодня должен быть ее гостем, тоже обломок молодости. И он вместе с Левушкой тихонько, бывало, прокрадывался в кабинет, чтобы урвать лишний час свободы, разбить хоть одно звено цепей этикета…

И он мяукал у дверей… Мяукающий король…

А дальше… это какой-то сон, кошмар… Въезд в Петербург.

А тот, что был ее мужем?.. Доигрался в солдатики.

Восшествие на престол.

Молодость моментально отлетела, точно она испугалась горностаевой мантии и тяжести шапки Мономаха.

Четверть столетия носить на себе тяжесть и не согнуться… А под шапкой Мономаха, за государственными думами, уже шевелились змеи Медузы…

Потом этот страшный кошмар пугачевщины со всеми его кровавыми ужасами… Казалось, шапка Мономаха качалась на женской голове.

Но все вынесли на себе эти плечи, плечи женщины, и все выдержала женская голова под шапкой Мономаха.

Только сердце… женское сердце…

– Зато все это мое…

Она посмотрела в открытые окна своей обширной, роскошной каюты на Днепр, на Заднепровье, уходившее в даль безбрежных степей Левобережной Украины.

«Все мое», – говорит рассудок. А сердце?..

Вдруг в одном окне каюты показалась голова Марьи Саввишны.

– Ты что, Маша?

– Матушка-государыня! Захар сердится!

– Что еще там?

– Да все, матушка, собрались к твоему волосочесанию…

– Знаю, всегда раньше меня сходятся.

– Так Захар говорит, что вы тут замешкались и не дали ему убрать комнаты…

Тут только вспомнила императрица, что ей давно следовало позвонить свою камеристку, а она так перенеслась в прошлое, что обо всем позабыла.

– Молодость… голова Медузы… и это свиданье с ним…

Вошла Марья Саввишна:

– Каки пышны паны! Фу-ты ну-ты!

– Какие пышные паны?

– Да евоные, королевские… что у нас пареньком служил да котом мяукал.

Императрица заторопилась, вспомнив, что ее ждет:

– Сейчас, сейчас, Маша. Захар прав, что бранит меня.

После волосочесания, которое, как обряд придворного этикета, совершалось торжественно, в присутствии приближенных особ, все удалились на свои галеры, и на галере «Днепр» остался один только Потемкин.

В назначенный час к берегу, следуя из Канева, подъезжала раззолоченная карета Станислава-Августа, запряженная шестеркою белых, как горный снег, лошадей, со скороходами по сторонам и арабами в красных с золотом ливреях, а за королевской каретой следовал целый кортеж польских магнатов, упряжки и вся обстановка которых блистали необычайной роскошью.

Между ними был и тот, с которым навеки будет связана жизнь нашей героини, «вельможной панны…»

При появлении короля Потемкин тотчас же сошел с галеры на берег, чтоб встретить и проводить к императрице ее коронованного гостя. Они обменялись приветствиями в присутствии королевской свиты, которую Нарышкин и Шувалов, тоже сошедшие на берег, пригласили с собой на другую галеру, на «Десну».

Екатерина встретила Станислава-Августа на палубе «Днепра».

– Имею счастие приветствовать ваше императорское величество в благополучном шествии вашем, – сказал король и поцеловал руку государыни.

– Я счастлива видеть ваше королевское величество в добром здравии, – сказала со своей стороны Екатерина.

Потемкин молча, церемонно распахнул в приемную каюту двери и пропустил перед собой коронованную пару.

Когда Екатерина уселась на своем обычном кресле и пригласила короля на другое кресло около себя, Потемкин отошел в сторону, как бы показывая вид, что он в присутствии таких высоких персон особа без речей.

Король, слегка наклонившись вперед и изображая собою олицетворенное внимание, ожидал первого слова хозяйки, и между тем оба зорко, но искусно наблюдали за малейшими оттенками выражений на лицах друг друга.

– Как много времени прошло с тех пор, что я не имела удовольствия видеть ваше величество! – с оттенком грусти произнесла Екатерина.

– О, ваше величество, мне кажется, что целая вечность отделяет от меня то блаженное время, когда я имел счастие пользоваться гостеприимством вашего величества! – с жаром проговорил Станислав-Август.

– «Целая вечность!» – улыбнулась императрица. – Ваше величество на целую вечность старите меня, и того старуху.

– О ваше величество! Это только поэтическое усугубление, – пробормотал смущенный король, – ваше величество почти не изменились.

– Нет, ваше величество, время старит и мрамор, – со вздохом произнесла императрица. – Мы же, несущие на себе государственные заботы, свободны в своем времени и в своих поступках менее самого последнего из наших подданных, а это и старит, – со вздохом сказала императрица. – Вот теперь я обязана посетить мое новое маленькое хозяйство…

– «„Маленькое”, – со злобой думал Станислав-Август, – а из моего „хозяйства” целую Белоруссию заграбувала».

– И вот на старости лет, – продолжала императрица, – должна была я предпринять и совершить такой продолжительный и утомительный вояж.

– Но ваше величество счастливит своих подданных.

– Не знаю… Но знаю только одно и чувствую, что устаю под бременем забот.