Австрийская армия была разделена на два корпуса. Одним официально командовал император, но в действительности маршал Ласси. Другой под командою маршала Лаудона состоял из кроатов и отборных гренадерских полков, шефом которых был принц де Линь. Главная квартира его была в Безеснове, в Чехии. Сын его служил в корпусе маршала Ласси, который занимал сильную позицию за утесистыми берегами Эльбы. Тройные редуты защищали переход через эту реку. Над устройством их работал молодой принц де Линь, к которому отец часто писал. Его письма могут служить меркой тех нежных отношений, какие существовали между отцом и сыном. Кажется, что принц-сын был недоволен тем направлением, которое желали придать фортификационным работам.

Вот что писал принц-отец из своей главной квартиры в Безеснове 26 июня 1778 года:

«…Император очень милостив ко мне. Он очень доволен моими частями войск и много хорошего говорил о вас, мой дорогой Шарль, и что ваши работы нечто вроде чуда…»

В конце довольно пространного письма об императоре, о Ласси, о Лаудоне, о войсках, о том, как он наблюдает за продовольствием солдат, о том, что уже шесть недель не говорил по-французски, о его обедах с офицерами и т. п., – заканчивает письмо так:

«Обнимаю тебя, мой мальчик… Прощай, мое блистательное произведение! Прощай, шедевр, почти такой же, как Христина!» (его старшая дочь).

В письме от 5 июля, между прочим, читаем:

«Сейчас узнал я, что в Иванов день маршал Ласси спросил императора, что намерен он отвечать на письмо к нему прусского короля, которое он получил в этот день. „Я, – отвечал император, – представил ему, что уже наступило время, и я желал бы получить урок от такого великого учителя. Когда, думаете вы, мой дорогой маршал, я получу его ответ?” Ласси посчитал на пальцах и сказал: „В восемь дней, ваше величество, получите ответ, но только он доставит его сам”.

И тотчас я узнал, что Фридрих вступает в Чехию: это – 5 июля, и Ласси правильно высчитал, – тем лучше, я получил приказ выступить со всем моим корпусом».

И действительно, прусский король неожиданно появился в Находе, во главе своего авангарда.

В следующем письме к сыну принц де Линь пишет:

«Так как мне не верится, что вы выступили из Пардубица к своей армии, то я должен еще сообщить вам новости. Императору донесли, что король налетел с гор на несколько наших колонн. Он быстрым галопом поскакал к седьмому редуту и двадцать раз спрашивал: „Где маршал?” Маршал выступил на один шаг первый раз в своей жизни. „Eh bien, сир, фельдмаршал, я везде искал вас”. – „Eh bien, сир, вот король. Ваше большое зрительное стекло… А! Вот он сам, бьюсь об заклад! Большая английская лошадь… Быть может, его Ангальт, видите, это возможно… о! Их, наверное, десять тысяч человек… Они хотят нас атаковать?..” – „Может быть, который час?” – „Одиннадцать часов”. – „Они могут выстроиться в два часа, они поедят, мы также. Они сегодня не атакуют, ваше величество”. – „Нет, но на другой день?” – „На другой день! Я этому не верю”. – „Послезавтра, не более не во всю компанию”».

Наконец война началась. Молодой принц де Линь соединился с отцом у Миккенгау 30 июля. Он взял его в число адъютантов. Молодого принца видели всегда в авангарде, полного хладнокровия и отваги среди самой опасности. Его отец постоянно говорил о нем с гордостью, которой не может скрыть.

«Шарль, – говорит он, – идет в огонь на удивление просто; я не могу сдерживать его пыл, у него такое присутствие духа, такое увлечение и веселость, которые воодушевляют всех (tout le monde). Я должен сказать, что император очень им доволен».

Несмотря, однако, на то, что в поле было более 100 тысяч человек, предводительствуемых, с одной стороны, королем прусским, с другой – императором австрийским, война ограничивалась кое-какими стычками или сражениями на аванпостах.

Принц де Линь-отец до безумия любил войну. С самого детства он ее обожал.

– Битва, – говорил он, – это ода Пиндара! В нее влагаешь весь энтузиазм, который держит тебя в каком-то бреду! Чтобы о ней говорить, нужен момент опьянения!

С точки зрения простых смертных как это дико и ужасно!.. Ода Пиндара! А кровь? Стоны умирающих, проклятия раненых? Хороша ода!..

Вот что говорил он о битве у монастыря Позит:

«Гусары принца Генриха занимали на высотах Гюнервассера довольно крепкие позиции. Чтобы их оттуда выбить, следовало тотчас овладеть монастырем Позит, где находился маленький гарнизон в сорок человек, которые принимали предосторожности и весь день наблюдали за тем, что происходило на наших полях. Это непрестанное, так сказать, лорнирование часто выводило из терпения Лаудона, и я ему сказал, что полковник Аспремонт уже предлагал мне атаковать… Лаудон мне позволил попробовать это, если можно. Но гарнизон был настороже. Но мы поставили часового у дверей монастырской кельи, и он сообщил мне, что забаррикадировали ту входную дверь.

Бравые кроаты атаковали ее. Пятьдесят человек посланы были на приступ. Все желали идти, но у нас было всего пять лестниц. Хотя они были несколько коротки, однако один из этих бравых кроатов взобрался на стену, но был убит. Все бросились на приступ, так что полковник Аспремонт не мог их удержать. Достойный и уважаемый Вольф, первый лейтенант, взошел на стену первым, но получил в руку сквозную рану из неприятельского ружья. Вдруг говорят, что дверь проломана, и все туда бросились. Вольф был пронизан пулею насквозь и через два дня скончался, говоря мне, что, если б у него была тысяча жизней, то он все их принес бы мне в жертву. Один сержант и пять плотников, которые топорами рубили дверь, были убиты на месте, и двадцать пять человек ранены. Никогда ничто в мире не причиняло мне столько скорби, как видеть этих красивых, превосходных кроатов, распростертых один рядом с другим и говорящих мне, как и своему лейтенанту, столько трогательного».

Возвратимся теперь к дяде нашей героини, к виленскому епископу, которого мы оставили.

В описываемое нами время он решил наконец отправиться в Париж. Едва прибыв туда, он тотчас получил визит госпожи Пэльи. «Черная курица» давно поджидала его и немедленно выложила перед ним все обстоятельства дела по отношению к его племяннице и относительно матримониальных переговоров, или, как выражалась ловкая сваха, «негоциацией». Епископ настоятельно требовал свидания с принцессой де Линь-Люксембург. Но в тот момент она находилась в замке Лимур, у госпожи де Брионн.

Госпожа де Пэльи тотчас же возобновила свою дипломатическую корреспонденцию.

«Князь-епископ, – писала она, – все спрашивает меня, воротились ли вы, мадам. Он очень желает иметь честь видеть вас, и я буду очень рада, если вы начнете серьезно с ним переговариваться».

Далее она рассыпается о своем «усердии», о «полнейшей преданности», упоминает и о «колеблющей голове» епископа, о его нерешительности и о том, что он будет «бдеть» над всем и во всем даст ей «верный отчет».

Она же извещала старую принцессу, что и «эмиссары принца де Сальма сильно агитируют…» но куда им до «черной курицы»! Потом явились еще «три конкурента» на руку и приданое юной польки. Но все напрасно! «Черная курица» уверяет принцессу де Линь-Люксембург, что эти конкуренты «не внушают мне опасения», – говорит она и совсем не боится за своего клиента, за принца Шарля де Линя, такого храбреца и красавца.

Тогда маменька этого храбреца и красавца принцесса де Линь-Лихтенштейн вступает в матримониальную переписку со старой принцессой де Линь-Люксембургской. Сначала изливается в изъявлении своих чувств к высокой покровительнице, бывшей придворной даме покойной испанской королевы.

«Надеюсь, – пишет она, – вы не сомневаетесь, принцесса, в тех нежных чувствах, которые я к вам испытываю…»

Но дело не в чувствах…

«Я очень хорошо знаю ту нежность и доверие, которые питает к вам, принцесса, мой муж, – пишет она старой принцессе, – и смею уверить вас, что он охотно согласится на условия, какие вам угодно будет предложить относительно его сына. Осмеливаюсь умолять вас, мадам, если вы думаете, что 25 тысяч ливров годового дохода будет недостаточно для их (то есть Шарля и Елены) расходов, то не угодно ли будет вам самим назначить сумму» и т. д.