Положение их было самое плачевное. Австрия, во владения которой конфедераты до сих пор имели свободный доступ, теперь знала их, как личных врагов, и Фридрих радовался, видя конечную гибель патриотов. Пруссия готовила для них не лучший прием. Турки сами находились в таком положении, что должны были трепетать за целость своих собственных владений и не вполне были уверены, что три союзницы, Австрия, Пруссия и Россия, не выгонят их совершенно из Европы, вместе со скрывавшимися в Турции конфедератами. Одна Франция могла еще приютить бесприютных эмигрантов, но и то только до первого каприза какой-нибудь любовницы короля или его министров. Некоторые из конфедератов, собственно, те, которые не желали расстаться с Польшей, должны были покориться. Они отправили к Станиславу-Августу двух депутатов с изъявлением покорности, но в то же время выразили надежду, что король употребит все усилия, чтобы воспрепятствовать разделу Польши. Сами они еще думали действовать против общих врагов соединенными усилиями нации и короля.

Но было уже поздно, потерянного не воротить злосчастной стране…

Остальные конфедераты, а особенно люди, руководившие патриотическим движением последнего времени, по необходимости покидали родину. Пац, руководивший по преимуществу дипломатическими делами конфедерации и находившийся в Австрии, не мог уже оставаться там после уничтожения остальной партии патриотов и принужден был искать убежища вдали от родины. На его руках находились все бумаги, акты и дипломатическая переписка патриотической партии, и только при посредстве Франции архив был перевезен в Страсбург и принят Виоменилем.

Пулавский также покинул Польшу. Этот человек потерял все, что имел дорогого в жизни: отечество, которое он так любил, для него не существовало; он стал чужим для Польши, которая отреклась от своего любимца или не умела отстоять его впредь перед врагами; он потерял имущество, власть, друзей; он лишился, наконец, в этой несчастной борьбе за независимость Польши самых близких родных: отец его, Иосиф Пулавский, навлек на себя подозрение патриотов, и, как говорит любимый польский историк, w wienzieniu umarl. Весть о погибели отца была тяжелым для Пулавского испытанием (przeniknela Kazimierza bolescia, zapalila do dzialania). Участь меньшего брата, сосланного в Казань и бывшего потом в свите Пугачева, всем известна. Сам он, Казимир, оставив тайно Ченстохов, когда не оставалось никакой надежды помочь родине, долго скитался на границах Польши, удалился потом в Турцию, примкнул к оттоманской армии, в которой не долго оставался: после мира с русскими в Кючук-Кайнарджи он пробрался в Баварию, как бродяга. Там он виделся с таким же несчастным бродягой Огинским, музыкальный плач которого и доселе вызывает слезы у пишущего сие; с Огинским, участь которого была не лучше участи других конфедератов. Наконец, Пулавский является в Северной Америке, где и умирает за независимость чуждой ему народности, умирает в битве при осаде Саванны.

Повторяем: грустная, очень грустная история!

Наша маленькая героиня, княжна Елена Масальская, нередко упоминала в своих «мемуарах» о том, что идеал ее и кумир, госпожа Рошшуар, часто приглашала девочку по вечерам приходить в ее келью. Жалея сиротку, оторванную от родной почвы, она, как убежденная патриотка, желала, чтобы ее любимая воспитанница не забывала своей далекой родины. Она постоянно напоминала Елене о Польше.

– Надо, дорогая Елена, прежде всего любить родину, – говорила она. – Любовь к родине – святая любовь.

Высокообразованная под руководством лучших парижских профессоров, много читавшая, госпожа Рошшуар хорошо знала в своей монашеской келье, что делается на свете. С особенным интересом она следила по газетам за роковыми событиями в Польше. Она все знала о делах Барской конфедерации. Герои ее последних дней: Пулавский, Валевский, Шуази, Виомениль, Сэльян, ее соотечественники, возбуждали ее удивление. Ее сокрушали бестактность и бесхарактерность Станислава-Августа, какая-то моральная разбросанность дяди ее любимицы Елены, князя-епископа Игнатия Масальского, и она приходила в ужас, читая последние известия из Польши.

Однажды Елена застала ее за возбужденным разговором с сестрой своей, с Сент-Дельфин, все о той же злополучной родине Елены.

– Представь себе, милая, – горячо говорила она сестре, отодвигая в сторону газету, – уже когда дела Польши дошли до самого отчаянного положения, только тогда Станислав-Август, этот отставной фаворит Екатерины, начал понемногу догадываться, что происходило вокруг него: Польшу словно сладкий торт разрезали на четыре ломтя…

– Как разрезали, милая мадам? – спросила удивленная Елена.

– Пруссаки, австрийцы и русские, дитя мое, – отвечала Рошшуар и продолжала, обращаясь к сестре: – Только теперь стал он догадываться, что делают с его Польшей соседние государства, которым он, безумец, доверил охранение своей драгоценной особы и, между прочим, своего государства. Он увидел, что войска протекторов все теснее и теснее охватывают со всех сторон владения Речи Посполитой. К нему начали – только начали! – доходить слухи касательно самого раздела, расчленения – demembrement! – Польши, и что речь идет уже не о его королевской особе, а о том, кому из протекторов достанется лучший кусок торта – Польши. Теперь только, когда все уже кончено, открылись глаза, любовавшиеся только фаворитками его в его Лазенках. Он ничего не понимал до сих пор. Он не понимал, что делалось вокруг него даже и тогда, когда последние из конфедератов, потеряв всякую надежду восстановить самостоятельность Польши, покорились тяжкой необходимости и, явившись в Варшаву с повинной, говорили королю, что не они, конфедераты, враги его, а те, кому всецело отдался он, что они, конфедераты, объявившие Станислава-Августа лишенным престола, готовы соединиться с ним, лишь бы действовать заодно против общих недоброжелателей Речи Посполитой.

– Милая Елена, – вдруг обратилась Рошшуар к своей любимице, которая слушала ее с широко раскрытыми глазами, – вы понимаете, что я говорю?

– Понимаю, дорогая мадам, – отвечала Елена.

– А вы начали писать свои «мемуары»?

– Начала, мадам, и охотно продолжаю.

– Хорошо, дитя мое… Только вы не записывайте туда того, что я говорила о Польше.

– Я и не сумею записать, дорогая мадам, – потупилась Елена.

– Вообрази, сестра, – продолжала Рошшуар, снова обращаясь к Сент-Дельфин, – только теперь Станислав-Август, этот паша Лазенков, познал всю опасность своего положения, а вместе с тем увидел, как много безотрадного в теперешнем состоянии Польши и какое предстоит ей будущее.

– О! Мне жаль его, сестра, – вздохнула Сент-Дельфин.

– Не стоит он сожаления, – горячо возразила Рошшуар. – И теперь, испортив все, он решился действовать, но уже не так, как действовал до сих пор. Те, которых он считал своими защитниками и друзьями, оказались врагами и претендентами на его вкусный торт, на Польшу. И он стал бояться их, которым доверялся так слепо. Конфедераты, напротив, хотя и не заботились лично о короле, о его спокойствии и его правах, зато хотели добра всей Польше. Роли, таким образом, совершенно изменились.

– И что же? – спросила Сент-Дельфин. – Легче стало родине нашей милой Елены?

– Не знаю, что будет дальше, – задумчиво отвечала Рошшуар. – Боюсь, что наша маленькая полечка много потеряет или уже потеряла по милости своего колпака-короля.

– Почему же, дорогая мадам? – наивно удивилась Елена.

– А потому, милая, что с расчленением Польши многие из ваших имений отойдут или отошли уже к России.

– Я ненавижу Россию! Ненавижу москалей! – вспылила маленькая полька.

Сестры переглянулись и улыбнулись.

– Впрочем я не хочу еще терять надежды, – сказала Рошшуар. – В Польше остались еще патриоты… Вот дядя нашей милой Елены да Адам Красинский, епископ Каменецкий, который вместе с дядею Елены был душою последней конфедерации, которая заложена была в городе Баре. Когда еще у конфедератов была надежда на избавление Польши от постигших ее бедствий, и когда патриоты ожидали, что каким-нибудь чудом, сверхъестественной силой Речь Посполитая спасется от тяжелой и опасной опеки соседей, Адам Красинский являлся ко всем европейским дворам и напрасно просил помощи своей родине. Его слушали, по-видимому, с сочувствием, но помочь никто не мог и не решался, ибо кто же осмелился бы стать в открытую вражду с такими державами, как Пруссия, Австрия и Россия?.. Теперь, когда даже Станислав-Август увидел всю безысходность своего королевства и в этих обстоятельствах решился прибегнуть за советом ко всей нации, для чего и надумал созвать всенародный сейм, Красинский не оправдывает этой бесполезной меры и говорит, что сейм теперь ни к чему не поведет, что решениями его будут заправлять не истина и не сила убеждений, а сабли прусских, австрийских и русских солдат, а это и золото Сибири.