– Умер Мазепа, – сказал царь вслух.

При этих словах Ягужинский, подававший царю пакеты, так вздрогнул, что уронил пакет.

– Что, Павел? – спросил царь участливо. – Ее, верно, вспомнил… Забыл, как ее зовут…

– Мотря, государь, – отвечал тихо Ягужинский, бледный и не поднимая глаз.

– Да, да, Мотренушка, вспомнил! – продолжал царь. – Помни, Павел, что я у тебя в долгу…

Ягужинский молчал, только бумаги в руках его дрожали.

– Обещал тебя женить на этой отроковице, так вон она ушла в Турцию с Мазепой и Карлом… Ну, не печалься, Павлуша: на следующий год я достану себе Карла, а тебе – оную отроковицу…

Но царь и тут остался в долгу у своего Павлуши: Прутский поход 1711 года доказал, что ни Карла, ни отроковицу достать нельзя…

Скоропадский в письме своем добавлял, что его «малжонка Анастасия повергает к подножию ног его царского величества бочку варенья киевского сухого цукрованого, оныя Анастасии руками власными на здравие царскаго пресветлаго величества свареннаго».

«У! Ловкая баба, – подумал Петр, – она трижды умнее своего колнака-мужа… да такой там нам надобеть…»

Осматривая затем корабль, царь увидел, что на мачте, словно белка, с реи на рею перескакивает какой-то молоденький, белокурый юнга, укрепляя снасти. Царя заняла эта ловкость и смелость.

– Ты кто такой? – крикнул он на мачту.

Двуногая белка в несколько мгновений соскользнула с мачты и уже стояла перед царем в струнку, смело похлопывая глазами.

– Юнга вашего царского величества! – бойко сказал мальчик, которому на вид было лет четырнадцать, а то и меньше.

Царь улыбнулся.

– А как зовут? Какова фамилия?

– Симка Крохинский, ваше царское величество! – по-прежнему бойко ответил мальчик.

– А! – Царь что-то вспомнил, и глаза его блеснули. – Это ты тогда в Шлиссельбурге первый российский корабль из лаптя соорудил и онучкой оснастил?

– Я, ваше царское величество!

– Молодец, молодец! Помню… А потом?

– Потом в Московском навигаторском училище учился…

– Кончил с доброю аттестациею?

– С аттестациею «оптиме», ваше царское величество!

– Зело рад… – И лицо царя действительно выражало живую радость: блестящими глазами он посмотрел на Меншикова и Ягужинского. – А! Смердий сын, землекоп, а теперь вон что! – быстро говорил царь, любуясь мальчиком и его льняными кудрями. – Теперь тебя за море, в немецкие и голландские страны вместе с боярскими детьми[97] доучиваться пошлю… А там, что Бог устроить соизволит…

Но почему-то сейчас же вспомнился «сынок, Алеша-дурачок», а тут же и «сестрица Софьюшка, зелье московское», и «постылая царица Авдотья», и московские «бороды», разбитые триста семнадцать колоколов… А тут и «Катеринушка», давно ее не видал… а, может быть, и «шишечка» скоро будет…

Итак, гетмана Мазепу похоронили. Царь мечтает о будущем величии Российской державы…

Кого же еще желательно было бы вспомнить? Палия и Мотреньку? Да, их.

Палий сам умирал на руках своей мужественной жены, когда получил известие о смерти Мазепы.

– О, отыде дух лукавый… отыде, – бормотал умирающий. – Я найду его там и приведу на суд к престолу Божию, яко ворога и погубителя матери нашей Украины… И оного старца словенина Крижанича Юрия обрету у Господа, за народы словенские молящася… А теперь прощай, жинко, прощай, Охриме… Я отхожу з Украины…

Он сильно в последний раз дохнул и потушил восковую свечку, теплившуюся в его холодеющих руках… Потухла и его свечка жизни.

И Мотренька умерла на своей милой Украйне, в Диканьке. Ей удалось поцеловать те места, где ступали когда-то старые ноги проклятого, но ей дорогого человека… Да, верно, батьку Тарасе:

В Полтаве и до сих пор показывают могилу Мотреньки.

Историческая повесть времени царствования Екатерины II

Летом 1783 года князь Потемкин, следуя из Петербурга в только что приобретенный от Турции Крым, заехал в гости к Зоричу, бывшему фавориту "Семирамиды Севера", в знаменитый Шклов, подаренный ему императрицею.

Зорич с величайшими почестями принял могущественного временщика в своем роскошном дворце, в котором три года тому назад он принимал коронованных гостей, императрицу Екатерину Алексеевну и австрийского императора Иосифа II. Потемкин, для которого Зорич уже перестал быть соперником, своею любезностью старался показать, что все прошлое забыто.

Высокому гостю отведены были те именно комнаты, в которых останавливалась Екатерина, и он скоро отправился на свою половину, чтобы отдохнуть с дороги после представления местных властей. Вид из отведенных ему апартаментов был великолепный: под горою, на которой стоял дворец, протекал Днепр, широкою лентою расстилавшийся вправо и влево и исчезавший за далекими гористыми берегами; за Днепром темнел зеленый бор и Дымчатая даль терялась в бесконечности. Во всем ландшафте было что-то тихое, успокаивающее.

— Нет, мне бы этого не довольно было после всего того, что было, — как бы про себя сказал князь, задумчиво стоя у окна. — А может, он ждет еще, надеется… Напрасно! Я знаю ее — вон с глаз, вон из сердца… Орлов, Понятовский, Зорич и другие давно забыты… Один я держусь.

Он отошел от окна и хотел позвонить, как в комнату вошел дежурный адъютант.

— Ты что? — спросил князь.

— Какой-то еврей просит аудиенции у вашей светлости, — отвечал адъютант.

— Что ему нужно?

— Не говорит ваша светлость.

— Так прогнать его, если не хочет сказать.

— Он говорит, что имеет сообщить, и только лично вашей светлости, величайшую тайну, государственной важности, говорит.

— Какую-нибудь кляузу.

— Не могу знать, ваша светлость… Клянется и дрожит весь.

— Ну, пусть войдет.

Адъютант вышел, а через минуту в дверях показался старый еврей, с длинными пейсами. Он робко поклонился, чуть не до земли, и, словно по горячим угольям, сделал несколько нерешительных шагов.

— Ты что хотел сообщить мне? — спросил князь.

Еврей вынул из бокового кармана бумажник, торопливо пошарил в нем и дрожащими руками подал князю сторублевую ассигнацию.

— Что это? — спросил Потемкин, брезгливо отстраняясь от бумажки.

— Ассигнация, ваша пресветлость.

— Что ж из того, что Ассигнация?

— А узнает ваша светлость— настоящая она, или фальшивая?

Потемкин взял бумажку и стал ее внимательно разсматривать.

— Это настоящая, — сказал он, наконец: — вот и подписи сенаторов, и знаки.

Еврей более смелыми шагами подошел к князю.

— Ну, что же тут? — спросил последний. — Покажи, где фальшь?

— Изволь, ваша пресветлость, прочесть слово "ассигнация".

Потемкин поднес бумажку к глазам.

— Ну, что-ж! ясно напечатано: „Ассигнация". Еврей лукаво улыбнулся и смело посмотрев

глаза всесильному вельможе: он понял, что заинтересовал его таинственностью.

— И мне казалось, что ясно, ваша пресветлость, — улыбнулся еврей: а вот на тысячу серебряных карбованцев меня и разорили на этих бумажках.

— Где же фальшь? — уже нетерпеливо спросил Потемкин.

— А в том фальшь, ваша пресветлость, что здесь напечатано не Ассигнация, а Ассигиация.

— Как, Ассигиация?

— Так точно, ваша пресветлость, заместо наш напечатано иже.

Князь снова стал разсматривать бумажку.

— И точно, я сам теперь вижу, — сказал он, разсматривая бумажку на свет.

Он подошел к столу, раскрыл лежащей на нем портфейль и достал оттуда другую сторублевую бумажку. Сравнив ее с принесенною евреем, он сказал:

— Да, теперь я все вижу: моя—настоящая, а твоя— фальшивая: на моей не иже, а наш. Где ты ее взял?