— «А мы, христианский государь, жалеючи вас, пишем вам, дабы вы, памятуя крестное целование царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам, детям его, добили нам челом и прислали бы к нам, нашему царскому величеству, митрополита и архиепископов, и бояр, и окольничих, и дворян больших, и дьяков думных, и детей боярских, и гостей, и лучших людей. И мы вас пожалуем: боярам учиним честь и повышение и пожалуем прежними их вотчинами, да и ещё сделаем прибавку и будем держать в чести. А дворян и приказных людей станем держать в нашей царской милости. А гостям и торговым людем дадим льготы и облегчение в пошлинах и податях, и всё православное христианство учиним в покое, тишине и благоденственном житии. А будет не добьёте ныне челом нам, вашему царскому величеству, и не пошлёте милости просить, ино дадите ответ в день суда праведного, и не избыти вам грозной десницы Господа и нашей царской руки».

Внушительно и страшно выкрикнулись последние слова — «не избыти грозной десницы Господа и нашей царской руки». Страшное зрелище представляла и народная масса, которой предстояло решить государственный вопрос роковой важности. Тысячи глоток страстно, звонко и хрипло вопили: «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» и кидали вверх шапки, шляпы, ширинки. Но и в других тысячах — во взорах выражалось тревожное, острое опасение: а если и это обман? Куда ж уйдёшь от него?

«Буди здрав! Буди здрав!» «Многая лета!» «Буди здрав!»

— Шуйского! Шуйского давай! — раздался чей-то здоровый бас.

— Ладно, Шуйского! Шуйского! — подхватила громада. — Он розыск чинил в Угличе. Он знает, кого в Угличе похоронили. Шуйского, братцы, тащите!

Этого голоса нельзя не послушаться. Привели Шуйского. Поставили на Лобное место. Как ни хитры были лисьи глаза у Шуйского, но и в них играло что-то особенное, невиданное прежде на лице осторожного, вечно ощупывавшего глазами почву боярина, — что-то такое неуловимое, как сокращение мускулов змеи при движении. И борода, и волосы его, русые, но сильно убелённые временем и думами, гладко причёсанные для того, чтобы и по волосам, по их свободному расположению на голове никто не мог догадаться, что думает и замышляет эта змеиная головка, и тщательно подобранные углы губ, всегда оставлявших за зубами что-то недосказанное, умышленно припрятанное в запас, и лобные навесы над вечно неоткровенными глазами, свесившиеся, кажется, ещё ниже, чтобы поболее оттенить эти даже на молитве перед одинокой иконой лукавящие глаза, — всё говорило, что он вновь готовится слукавить так ядовито, чтоб и убить своих врагов, и столкнуть их трупы со своей дороги, и убить потом того, в чью пользу он теперь слукавит, и затем увернуться от всего так ловко, чтобы впоследствии, в течение целых столетий, история становилась в тупик над вопросом: когда же он не лукавил — тогда ли, когда говорил правду, или тогда, когда лгал, и не была ли его ложь правдой и правда ложью?

Несколько минут он стоял молча, как бы силясь преодолеть волнение, которое могло быть у него и искусственное: если этого волнения не было, то надо его было сочинить, представить...

— Говори! — закричало несколько нетерпеливых голосов.

Шуйский показал вид, что не решается говорить, а между тем он именно и хотел говорить, чтоб утопить Годуновых, затем, чтобы после, когда всплывут их трупы на поверхность течения исторических событий, на трупах этих доплыть до престола, когда того, в пользу которого он сейчас намерен слукавить, он же столкнёт в воду и утопит.

— Говори! — повторились возгласы.

— Борис велел убить Димитрия царевича, токмо царевича спасли, а воместо его погребён попов сын, — отвечал он после вторичного возгласа.

Следовательно, теперь он говорил совершенно противоположное тому, что сказал этому самому Борису, возвратившись из Углича, куда Борис посылал его производить розыск, когда получена была весть, что царевича Димитрия не стало. Тогда он сказал: «Царевич со сверстниками-жильцами тешился-играл ножом в тычку и зарезался в припадке чёрного недуга».

— Похоронили попова сына — слышь ты, дядя, — ехидно обратился Теренька к рыжему плотнику.

Тот молчал, видимо, сконфуженный.

— А ты ещё сказывал — гашник у тебя тады с испугу порвался. Вот те и гашник. Эх, ты! Гашник!

Рыжий плотник только махнул рукой. Толпа заревела зверем — плотина прорвалась.

— Долой Годуновых! Всех их друзей и сторонников искоренить! Бейте, рубите их! Не станем жалеть их, коли Борис не жалел законного наследника и хотел его извести в детских летех. Господь нам теперь свет показал — мы доселева во тьме сидели. Засветила нам теперь звезда ясная утренняя — наш Димитрий Иванович! — Будь здрав, Димитрий Иванович.

— Братцы! Православный народ! Милосердые христиане! Послушайте! — неожиданно раздался чей-то голос с Лобного места.

Все невольно оглянулись, как бы смутились. На Лобном месте стоял офеня, суздалец, Ипатушка, иконник, которого знала вся Москва и на иконы которого молилась более четверти века.

— Братцы! — говорил иконник трогательно. — Послушайте вы меня, православные христиане (он низко кланялся на все четыре стороны) — не убивайте вы их, не проливайте кровушки христианской. Они — робятки ещё: они вам зла не делали. Не трожьте младу Оксиньюшку — богоискательна она, иконушки у меня брала да сама ж, матушка, иконами да милостыней нищую братью наделяла. Не трожьте и Федюшку: он дите доброе. Возьмите у него скифетро царское, а ево не изводите — не берите грех на душу. Я от царевича пришёл — он не ищет их смертушки: он только скифетро батюшкино ищет. Помилуйте их, православные!

— Ладно! — заревела толпа. — Иконник прав! Рук, робята, кровью не марай, а скифетро возьмём!

И толпа хлынула в Кремль. Виднелись только всклоченные головы да бороды, да там и сям подымались к небу кулаки с возгласами: «Скифетро, скифетро! Скифетро, робята, не трожь — не ломай, а всё остальное — разноси по рукам!»

— Что ж это за скифетро, дядя? — в недоумении спрашивает Теренька всё того же рыжего плотника.

— То-то, дядя! А лаяться лаешься, собачий сын, — отвечает рыжий.

— Я, дядя, не лаюсь. Что мне!

— А гашник? Не лаешься!

— Что гашник! Вот скифетро-то я не знаю.

— А перо такое царское.

Красная площадь и в особенности пространство между Лобным местом, Троицею-на-рву и Спасскими воротами представляли неописанное зрелище: передние толпы, теснимые задними, не выдерживая напора, падают, ругаются, на них спотыкаются и падают другие, всё, что в боярском платье, старается улизнуть, — а улизнуть некуда — кругом живые стены колышутся, ущемлённые бабы вопят в истошный голос. Испуганная птица — вороны, галки, голуби, воробьи, стрижи, облепившие кремлёвские стены, — всё это взвилось над бешеной толпой и мечется из стороны в сторону...

— Валяй, робята, разнесём!

— Рук не марай!

— Скифетро не трожь!

Эти голоса уже слышались в Кремле. Гигантский хвост толпы ещё колыхался у Спасских ворот. У Спасских же ворот, неизвестно каким чудом уцелевший, слепой нищий с чашечкой сидит и слёзно причитает:

— Ох, кровушка, кровушка! Ой и течи-течи кровушке, во мать-сыру землюшку, течи-течи кровушке семь лет и семь месяцев. Ох, и солнышко красное! Сушить тебе, солнышко, сушить землю кровную, на семь пядей смочену кровью христианскою, сушить ровно семь годов да ещё семь месяцев... Ох, и Русь ты матушка, ты земля несчастная, земля горемычная, лихом изнасеянная, политая кровушкой — что на тебе вырастет?.. Ох, кровушка-кровушка! Ох, горюшко-горюшко! Ох, слёзыньки-слёзыньки! Течи вам на сыру землю семь лет и семь месяцев.

В то время, когда посланец Димитрия, Таврило Пушкин, читал народу привезённую им грамоту и когда народ на этой грамоте положил уже свою страшную резолюцию — «разнести Годуновых», юный царь, Федя Годунов, ещё не развенчанный, был один в своих покоях, и, несмотря на горе последних дней, на грозивший ему страшный призрак под веяние золотых грёз своей молодости вспоминал, как недавно, на духов день, во время его царского выхода Ирина Телятевская вместе с прочими целовала его царскую руку, и целовала жарче, чем все думные бояре, окольничие, стольники, дьяки и весь царский чин, и как ему тогда стыдно стало, и как ему самому хотелось расцеловать её, — да нельзя — он царь и великий князь всея Русии. Зловещий говор толпы не достигал его покоев.