Класс не присутствовал на выносе и все время проводил в молитве. Ее должны были похоронить в монастыре, как и всех монахинь, но семейные ее просили, чтобы ее похоронили в одной из капелл хора, что и было исполнено. Черный мрамор покрывает ее гробницу. Каждая воспитанница заказала по ней две мессы. Ей сделали великолепный вынос на средства ее семьи.

Возник вопрос, – продолжает Елена, – об избрании другой главной начальницы, но никто не желал возлагать на себя этого бремени: боялись сравнений, которые будут делать воспитанницы. Некоторые воспитанницы желали госпожу де Ройэ, но она решительно не желала этой должности. Мы хотели Сент-Дельфин, но она не была уверена, что будет пригодна для этой обязанности, она была слишком ленива.

Наконец, в один день, в который определено было собраться капитулу для решения, кого избрать на эту должность, в три часа явилась к нам послушница сообщить, что матушки просят нас, чтобы мы молились Святому Духу о ниспослании света на избрание главной наставницы. Мы тотчас все пали на колени и после краткого молчания запели „Veni Cretor”.

В шесть часов настоятельница пришла в класс. Нам велели сесть на свои места, и она сказала:

– Mesdemoiselles! Я пришла к вам засвидетельствовать мои сожаления о потере, которую мы понесли, и в то же время сказать вам, что выбор пал на госпожу де Войер, вторую наставницу послушниц, на место госпожи де Рошшуар.

Мы ничего не отвечали, мы только ей поклонились, и она ушла».

Почти одновременно с бегством виленского епископа, князя Масальского, в Париж и с поступлением нашей маленькой героини в аббатство о-Буа в Польше произошли следующие события.

Как известно, конфедератами сделана была неудачная попытка похитить короля из Варшавы, чтоб он перестал быть игрушкою соседей-благодетелей, ради якобы его безопасности державших свои войска в Польше и даже в Варшаве. Попытка эта немало повредила конфедератам как во мнении их соотечественников, так и в глазах всей Европы, особенно ее королей.

В войске конфедератов находилось много французских офицеров, которые немало помогали патриотам и советами и личной распорядительностью и которые лучше других понимали, что только действительным заявлением своей силы конфедераты могли поддержать свою с каждым днем упадавшую славу. И французы заботились о поддержании этой угасавшей славы.

«В том отчаянном положении, в каком находится конфедерация, нужен какой-нибудь громкий подвиг, который возвратил бы ей силу и мужество», – писал один из этих французов, Виомениль, командовавший одним из отрядов польских патриотов.

В зиму 1771/ 72 года Виомениль и готовился к подвигу, о котором говорил в письме.

Так как Варшава и Краков, самые важные пункты королевства, были заняты русскими войсками, которые из цитаделей этих городов управляли всей страной, то надо было вытеснить их или из Варшавы или из Кракова. О Варшаве конфедератам и думать было нечего, потому что ее бдительно сторожили и королевские польские и русские войска. Хотя и Краков нужно было взять правильной осадой, и притом с такими ничтожными силами, какими располагали патриоты, едва ли долго можно было держаться даже в занятых патриотами крепостях, однако французы решились вывести конфедератов из их тягостного положения: они положили во что бы то ни стало ввести патриотов в Краков.

Но прежде сами конфедераты решились попытать счастья. Краков, сильно укрепленный искусством и природой, казался решительно неприступным городом, особенно для ничтожной горсти патриотов. Кроме того, его защищали русские войска: в самой крепости было 400 солдат, 800 человек в городе и в отрядах, расположенных по предместью и бродивших по окрестностям Кракова, имелись и запасы, и артиллерия, притом к Кракову в случае опасности можно было стянуть и другие отряды, которые Суворов, командир русских отрядов в Польше, постоянно передвигал с места на место. У конфедератов, напротив, имелась только личная храбрость, и больше ничего. Однако они мечтали, надеялись войти в крепость с той стороны, которая не имела никаких искусственных укреплений, исключая обрывистого спуска, по которому с помощью лестниц можно было добраться до самой цитадели. В этой части крепости находился архив, один из чиновников которого, хороший патриот, имел тайные сношения с конфедератами. Окна в жилище этого архивариуса выходили прямо к спуску, и одно окно имело деревянную решетку, которую очень легко можно было выломить. Архивариус известил конфедератов через одного еврея, что через это окно он проведет их в крепость, если только у них будут лестницы, с помощью которых они могли бы взобраться вверх по обрыву, идущему от окон архива.

Этим предложением воспользовался Валевский, которому Пулавский предоставил защиту крепости Тырняка и который, несмотря на свою молодость, успел приобрести хорошую репутацию между патриотами, как один из талантливых офицеров. Он вышел из Тырняка ночью с небольшим отрядом и направился вдоль Вислы, но, наткнувшись на русский патруль, был узнан и принужден возвратиться в свою маленькую крепость в ожидании более благоприятного случая.

Случай этот вскоре представился. Однажды является к нему один знакомый еврей, которого конфедераты употребляли как шпиона.

– Что скажешь, Лейзер? – спросил Валевский, по лицу еврея догадываясь, что он хочет сообщить что-либо важное по его тайной профессии.

– Скажу пану полковнику много доброго, – таинственно отвечал Лейзер, – ай, как много доброго.

– Ну? – спросил Валевский, запирая дверь.

– И пану полковнику гешефт добрый, и Польше гешефт, и Лейзеру гешефт.

Валевский терпеливо ждал, что шпион любил особенно заинтересовать тем, что имел предложить.

– Пан полковник знает, что у меня есть трактир? – шепотом спросил шпион.

– Знаю, там иногда подкрепляются мои жолнеры, – отвечал Валевский.

– Ото и добже, что они подкрепляются у меня… Москали это знают и не заподозрят ничего.

– Так в чем же дело? – спросил Валевский.

– А в том, пане полковнику, что из моего трактира можно устроить подземный ход в Краков. Пану полковнику известно, что трактир стоит под самой крепостью, и подкоп немного займет времени и труда.

Валевского поразило это неожиданное предложение… Ему разом припомнилось нечто школьное… Капитолий римский, Тарпейская скала… Цитадель Кракова – тот же Капитолий… А гуси?.. Днем по Висле плавают гуси, а по ночам возвращаются в Краков… Но гуси могут и не услышать…

– Хорошо, верный Лейзер, – сказал он, – подожди, я сейчас переговорю.

Валевский тотчас пошел к Шуази, своему товарищу по службе у конфедератов, одному из более влиятельных французских офицеров, которых версальский кабинет тайно прислал в помощь конфедератам по выезде из Польши Дюмурье. Шуази находился в то время вместе с другими офицерами в Тырняке. Он приказал явиться к себе еврею-шпиону.

– Хорошо, Лейзер, – сказал он, – я принимаю твое предложение, но с условием.

– Какое условие пану генералу угодно будет поставить? – спросил шпион.

– Вот тебе две тысячи франков за дом, из которого будет устроен подземный ход в Краков, но ты должен прислать сюда часть твоего семейства в качестве заложников, – сказал Шуази, подавая деньги.

Шпион заметался и от радости и от волнения… Что трактир! Трактир останется трактиром… Не стены же ломать будут… А пол в трактире земляной…

– Пусть пан генерал не сомневается, – сказал он, – голова Лейзера всегда на конце шпаги пана генерала, а веревку всегда пан найдет и для шеи Лейзера, слово гонору!

Условие было заключено, и Шуази тотчас же в ночь послал людей копать тайный ход из трактира шпиона.

В то же время он хотел воспользоваться предложением архивного чиновника войти в крепость через архивное окно, чтобы исполнить оба предприятия одновременно. Но к нему явился Валевский.

– Неудача, архивное окно нами утеряно, – сказал он.

– Как! Изменил архивариус? Выдал нас? – спросил Шуази.