Двадцать девятого февраля у Фридриха II происходил новый разговор с Фан-Свитеном о Польше. К Фан-Свитену приехал из Вены курьер с известием о согласии Австрии на злодейский раздел Польши.

– Мой (!) двор, – говорил на этой аудиенции Фан-Свитен, – по зрелом размышлении о положении дел вообще, решился отказаться от приобретения Белграда и Сербии, но для поддержания равновесия на севере желал бы также и для себя получить часть Польши и желал бы, чтобы доли были равные.

Фан-Свитен показал при этом королю акт, подписанный Марией-Терезией и Иосифом II относительно Польши, и спросил, не угодно ли и ему, королю, сообщить венскому кабинету подобный же акт.

– Я об этом подумаю, – уклончиво отвечал осторожный Гогенцоллерн.

– От моего двора уже написано об этом в Петербург к князю Лобковичу, – прибавил Фан-Свитен.

В тот же день, сообщая о настоящем разговоре в Петербург, к своему посланнику Сольмсу, Фридрих прибавлял, что пора уже заставить конфедератов образумиться…

Но конфедераты не хотели образумиться. Французские офицеры, помогавшие им и советами и делом, также продолжали оставаться в неведении относительно участи Польши.

Хотя между русскими, осаждавшими Краков, не было ни одного прусского отряда, однако Шуази предложено было именем Фридриха, очистить крепость. Когда он отверг предложение, то оно снова повторено было с прибавлением угрозы, что если он не оставит крепости, то будет отправлен в Сибирь.

– Я скорее соглашусь претерпеть все неприятности плена самого сурового и идти всюду, куда поведут меня русские, чем уступлю угрозе! – отвечал Шуази.

К счастью его, он узнал о приближении вспоможения, на которое совершенно не надеялся: некоторым отрядам удалось пробраться в крепость. Когда они шли к Кракову, то встретились с русскими карабинерами и рассеяли их. В отряде находился сам Суворов, и когда карабинеры были разбиты, Суворов также бежал в числе прочих и едва не попался в плен: его преследовал один молодой конфедерат из Ливонии. Суворов выстрелил в него и промахнулся. Конфедерат догнал Суворова, схватил его и уже вел к своему отряду, от которого в пылу преследования ускакал на довольно значительное расстояние, как был настигнут русским кавалеристом, который застрелил его из пистолета и спас Суворова. Суворов с новой силой и упорством приступил к осаде крепости, с каждым днем стеснял осажденных, и своей артиллерией громил все их сооружения, которыми они старались поддержать разрушающиеся укрепления. Гарнизон, со всех сторон открытый для выстрелов, уменьшился весьма чувствительно.

Увы! В это время к осажденным дошли первые вести о разделе Польши, и не оставалось уже никакого сомнения, что конфедератов ничто не в состоянии спасти от неминуемой гибели. Шуази увидел, что продолжать защиту было бесполезно, потому что уже не на что было надеяться. Притом положение гарнизона день ото дня становилось невыносимее, а помощи ждать было неоткуда. Казалось, все покинули Польшу, крепость должна была погибнуть, потому что погибала вся Польша. У осажденных не было ни лекарств, ни хирургов, которые могли бы облегчить страдания раненым и больным. Юный Шарло, раненный еще при взятии крепости, первый из пострадавших в этом подвиге, с дозволения Шуази добровольно отдался в плен Суворову для того только, чтоб в русском лагере найти помощь хирурга и получить облегчение.

Краков, его геройские защитники, Шуази, Виомениль, Сэльян и все конфедераты вместе с Валевским, молодым Пулавским и графом Петром Потоцким должны были покориться своей горькой участи.

Что же делал в это время виленский епископ, князь Игнатий Масальский, дядя нашей маленькой героини?

Пока конфедераты еще держались в некоторых крепостях, князь-епископ снова воротился в Париж, но к своей племяннице даже не заглядывал. По крайней мере, о нем нет и помину в «мемуарах» Елены, которые она начала вести именно в это время. Да и до того ли ему было, чтоб навещать крошку? Материально он обеспечил ее на славу, и воспитание ее находилось в самых лучших условиях, о которых только можно было мечтать. Ему было не до девочки. Он дни и ночи проводил в беседах с самыми выдающимися философами того философского века. В их советах он искал спасения для своей дорогой Польши. Даже госпожу Жофрен он отодвинул на задний план.

Историк того времени, Ферран, говорит, что князь Масальский в хлопотах о спасении Польши «туго набил» в Париже свой портфель всевозможными проектами.

«Он советовался, – говорит Ферран, – со всеми философами о состоянии Польши и запасся советами Руссо, Мабли и других. Он верил, что найдет спасение своему отечеству в отвлеченных парадоксах первого и демократическом бреду второго».

И все это – чтоб насолить Станиславу-Августу, ставленнику России.

Из Варшавы в это время писали в «Энциклопедический журнал» (Journal encydopedique): «Что касается епископов Куявского и Виленского, то они продолжают отличаться постоянной оппозицией желаниям короля».

Госпожа Жофрен писала Станиславу-Августу: «Пока виленский епископ был в Париже, я хорошо видела, как он слаб и как нуждается в руководстве… Когда я увидела, что он отправляется в Польшу, не взяв никого из своих двух священосцев, я вперед предвидела все, что произойдет… Он будет мстить вашему величеству».

И он мстил систематически и торжествовал. На его голову на родине посыпались почести. Польское правительство установило так называемую генеральную дирекцию публичного воспитания под именем «Комиссия национального воспитания», и князь Масальский поставлен был ее президентом. Приступлено было к реорганизации обучения юношества, которое прервано было удалением от этого дела иезуитов, в руках которых находилось воспитание всего польского юношества. Было решено, что продажа иезуитских имений пополнит необходимый фонд для создания школ и университетов, равно для покупки и печатания учебников.

Все это блестящему дяде нашей маленькой героини внушено было, конечно, Жан-Жаком Руссо, Мабли и другими французскими философами.

Занятый перевоспитанием Польши он, казалось, забыл о своих прежних товарищах – конфедератах, душою и вдохновителем которых он был когда-то. А между тем этих героев постигало несчастье за несчастьем, которое и оплакивали их жены, дети, сестры.

Краков пал. Храбрые защитники его объявлены были военнопленными. Двадцать четвертого апреля они вышли или, скорее, выведены были из крепости, тремя партиями: одну погнали в Киев, другую в Полтаву, третью в Казань.

Шуази полтора года находился в плену. Возвратясь на родину, он громко говорил в Версале, в присутствии русского посланника, что в продолжение 14 месяцев все пленные, как он сам, так и его братья по оружию, испытывали лишения. Подлинные свидетельства очевидцев, сохранившиеся от того времени, раскрывают перед нами печальную картину того положения, в каком находились французские и польские пленные в России.

Особенно интересен в этом случае дневник французского офицера, содержавшегося вместе с конфедератами в Польше и с конфедератами отправленного в Сибирь.

Когда его провозили через Казань, он уже застал там многих из пленных конфедератов и в том числе графа Петра Потоцкого и других, которые содержались в Казани уже около года. Автор дневника был отправлен в Сибирь в числе 152 пленных. Бывший тогда в Казани губернатор Самарин хотел не отсылать их в Сибирь, а оставить в этом городе, но один русский князь, об имени которого автор дневника умалчивает, чтобы «пощадить честь» этого князя, вследствие ссоры с Потоцким и по неудовольствию на Самарина, донес об этом в Петербург, жалуясь, что губернатор не буквально исполняет предписания правительства, и пленных выслали в Сибирь.

Французские офицеры отправлены были в Сибирь потому, что тайно сносились с казанскими татарами и через них думали освободиться из плена.

Многие из пленных конфедератов впоследствии, когда Казани угрожала опасность от Пугачева, служили, как говорит автор дневника, из-за денег, и казанские власти образовали из них особенный отряд улан, которые и должны были с прочими войсками защищать город от самозванца.