Видно было, что рассказ офени производил на Ляпунова глубокое впечатление. В душе его зарождалось что-то новое, тревожное.

— Что ж после-то было? — спросил он.

— После-то? А после я ушёл в Саратов, а из Саратова в Казань, а из Казани в Нижний, а из Нижнего в Москву. А по Москве-то уж слухи пеши ходют про царевича. Поменял я маленько товаром-то своим, да в Калугу, а из Калуги в Тулу, а из Тулы в Орёл, а из Орла махнул в Чернигов, да на дороге-то уж и слышу неподобное: «Царевич-де идёт». Ну, что ж, думаю, пущай идёт, коли Бог ноги дал. Брешут, думаю, люди. Иду да иду с коробом-то своим, посвистываю, да ещё грешным делом запел, — сиверко было, так я маленько выпил, ну, эдак-то себе и подтягиваю со скуки, в Казани ещё добре поют её шубники: «Что ты, Дуня, приуныла, пригорюнившись у окошка, шельма, сидишь?» Коли вижу — едет что-то навстречу мне. Гляжу, ан ратные люди идут: хоругви это на солнышке блестят, аки злато червлёное, пешие и конные неведомые люди, и казаки, и польские, и малороссийские люди — видимо-невидимо. Я сторонюсь, шапку сымаю, кланяюсь господам ратным. Коли вдруг слышу: «Ипатушка-богоносец»! «Боярышенька золотая»! — Это меня за то «боярышенькой золотой» дразнют, что ежели я прихожу в какой дом иконы менять, то завсегда ищу боярышень — охотнее боярышни-то берут мой святой товарец. «Боярышня, — говорю, — золотая! Не надо ли Миколу угодничка али Троеручицу-матушку?..»

— Знаю! Знаю! — нетерпеливо махает Ляпунов. — Что ж дальше-то было?

— Дальше-то? Вот что, бояринушка. Слышу это я: «Ипатушка — богоносец! Боярышенька золотая! Как Бог тебя милует?» — Коли глядь — Юша Отрепьев! С ратными-то людьми едет. «Куда, — пытаю, — Бог несёт и зачем?» — «В Москву, — говорит, — Ипатушка, белокаменную с осударь-царевичем Митрей Ивановичем». — «Как?» — говорю. «Да так, — гыт, — боярышенька золотая, привёл Господь... Вот он и сам батюшка под стягом едет». Глядь — он и в самом деле едет под стягом, под хоруговью, — да кто б ты думал, бояринушка?

Офеня остановился.

— Эй ты, тётка! — вдруг закричал он на идущую мимо них бабу с вёдрами. — Ходи сюда! Образа у меня всяки есть. Уж таку-то тебе, тётя, Богородушку уступлю — любо-дорого.

Ляпунов даже ногами затопал.

— Прочь, баба! Проваливай! — закричал он.

Баба вскинула на него изумлённые глаза и пошла дальше, бормоча:

— Ишь, сердитый какой... Белены объелся.

— Что ж ты, чёртов сын, молчишь? — накинулся Ляпунов на офеню.

— Да ты кричишь, я и молчу, — спокойно отвечал тот.

— Ну, кто ж под стягом-то?

— Да всё он же — рыженькой Димитрий с бородавкой. Он и есть царевич.

— Так не Гришка Отрепьев?

— Нет, не Гришка... Гришка — это Юшка.

— А тот не Гришка?

— Не Гришка, стало быть.

— Так кто ж?

— А и Бог его ведает.

Ляпунов осмотрелся кругом. Заглянул в палатку.

— Эй! — закричал он. — Десятской!

Из-за шатра вышел рослый ратник с рыжей бородой и крестом на шапке — мясник мясником.

— Взять вот этого да отвести к князю воеводе за приставы, — сказал Ляпунов, указывая на офеню. — Я и сам, чу, непомедля приду.

Офеня сидел на колоде спокойно, как будто дело не его касалось.

— Эй, тётка! Ходь сюда. Неопалимая Купина у нас есть — всякой пожар матушка Неопалимая Купина тушит.

Баба прошла мимо, косо взглянув на Ляпунова.

— Что ж ты смеёшься, собачий сын? — снова вскинулся этот последний на офеню.

— Нету, бояринушка, не смеюсь. И князь-воеводе скажу то же, что твоей милости докладывал.

В это время к палатке приближался кто-то быстрыми шагами, издали делая знаки руками. Это был мужчина средних лет, плечистый, коренастый, лицом напоминавший Ляпунова. Он также одет был ратником. Открытое, загорелое лицо его казалось встревоженным.

— Ты что, Захарушка? — спросил Ляпунов.

— Вести чёрные. Новая беда стряслась над Русской землёй.

— Что ты? Какая ещё беда?

— Царя не стало.

Ляпунов перекрестился. И десятский, и офеня стояли как вкопанные.

— Как! Что ты говоришь?

— Так, Прокушка. Басманов сам вести привёз. И митрополит Исидор с ним прибыл новогородской и весь синклит. Ко кресту пригонять ратных людей.

— Когда ж царя не стало?

— В саму неделю мироносиц. Здоров был, батюшка.

Он отвёл Ляпунова в сторону.

— Дело неладно. Сказывают, царь сам на себя руки наложил.

— Как?

— Зельем отравным. Кровью изошёл...

— Дивны дела... Дивны дела. Да и я тут узнал неисповедимое нечто. Рука Господня, десница Его тяжкая на Русь налегла. Ох, быть беде великой. Узнал я вон от этого...

— От офени-то?

В это время в главном стане послышался вестовой барабанный бой и глухой удар в колокол походной церкви. Мрачно застонал колокол. А в Кромах раздался торжественный звон.

— Чу!.. Ох, страшно... Господь идёт. Пропала матушка Русь... Плачь, земля Русская!

Офеня в палатке воеводы большого полка. Палатка напоминает собой обширную киргизскую кибитку или вежу и убрана очень богато — увешана коврами, шитыми убрусами, блестящим оружием и другими походными принадлежностями. Посредине палатки — раздвижной стол на складных ножках с разбросанными на нём свитками, столбцами и отдельными листами бумаги. В серебряной высокой вазе, в форме удлинённой дароносицы, мокнут десятки гусиных, лебединых и орлиных перьев. Массивная бронзовая итальянской работы чернильница изображает свернувшуюся на камне змею с открытой пастью. В пасти этой находятся чернила для подписания памятей, отписок, приказов, наказов, наград и смертных приговоров.

За столом на складных сиденьях сидят главные военачальники царских ратей: молодой Басманов, прославившийся защитой Новгород-Северска от Димитрия неведомого, князь Михайло Катырев-Ростовской, воевода в большом полку, князь Голицын, Василий Васильевич, и князь Михайло Фёдорович Кашин — в правой руке, боярин князь Андрей Андреевич Телятевский да князь Михайло Самсоньевич Туренин — в передовом полку, Замятия Иванович Сабуров да князь Лука Осипович Щербатов — в левой руке, тут же и князь Фёдор Иванович Мстиславский, и окольничий Иван Иванович Годунов, да начальные воеводы рязанского ополчения молодые братья Ляпуновы, Прокопий да Захарий.

Татарский облик Басманова с круглой головой и узкими хитрыми глазами под бархатными бровями, и открытые лица обоих Ляпуновых особенно выделяются из сонма воевод. Басманов смотрит очень молодым человеком, но только энергическое и серьёзное выражение лица как-то съедает его молодость.

Лицо князя Телятевского, толстое, красное, несмотря на свою некрасивость, заставляет вспомнить хорошенькое личико его дочки Оринушки, любимой подружки царевны Ксении, а глаза князя Катырева-Ростовского, заплывшие и потускневшие, никак не могут напомнить его бойкенькой, большеглазой «дурашки-дочушки», княжны Наташеньки, тоже любимицы царевны Ксении.

Офеня стоит перед столом и спокойно встряхивает своими русыми с проседью волосами, поминутно падающими на лоб. Всех этих князей-боярушек, окольничих-воеводушек он знавал и видывал — не впервое: у всех у них во палатушках бывал, иконушки княгинюшкам их да боярыням на золоту казну менивал, Не робкого десятку Ипатушка суздалец-иконник.

— Так ты стоишь на том, что он — не Гришка Отрепьев? — говорит Басманов.

— Отчего не стоять? Стою и стоять буду, как на вот этой на матушке на сырой земле, покуль в неё, матушку, не зароют, жёлтым песком глазыньки не прикроют.

— Он же и благоверного князя Александра Невского «дедушкой» назвал?

— Он же, батюшка боярин.

— Да, промахнулись, промахнулись святой патриарх Иев с покойничком царём — не на ту птицу кречета выпустили: не поймать теперево этого кречета-грамоту — по всей матушке Руси летает.

— А что ж он в Путивле делает? — вновь спрашивает он, немного помолчав и шепнув что-то на ухо князю Катыреву-Ростовскому.