— Боярышня занедужила. Головку не подымает. Дозволь Еремейку привесть!

— Пожди, сам загляну!

Старик заглянул в светелку: лежит его Наташа, стонет, головы не подымает. Он постоял над нею, потряс бородою и вышел вон.

— Покличь завтра утречком, ежели не полегчает, — сказал он Пашке.

На другое утро Еремейка вошел к Наташе.

Он угрюмо из-под нависших бровей сказал Пашке:

— Оставь-ка нас, девица, вдвоем!

Пашка нехотя оставила светелку.

Наташа сразу оправилась и, поднявшись, спросила:

— Зачем ты видеть меня хотел?

Старик оглянулся и тихо заговорил:

— Я Василья твово к себе уволок и вылечил. Он теперя в город уехал воеводе жалобиться. Он думает, толк будет! — усмехнулся он. — А тебе передать наказывал, что люба ты ему больше жизни. А ты его любишь ли, спросить велел.

— Жив, жив! — радостно воскликнула Наташа. — Да скажи ему, Еремейка, что люблю я его, что крикни он, и, как птаха, полечу за ним, хоть туда, где небо с землей сходится!

Еремейка тихо, ласково улыбнулся.

— Ладно, девушка! — сказал он. — Теперь не кручинься. Коли будет тебе беда какая, покличь меня, старого.

Он ушел. Паша вошла в светелку и руками всплеснула:

— Боярышня, голубушка, что сказал Еремейка тебе, что сразу повеселела так?

— Паша, он жив! Жив мой Вася!

— Ну? Вот слава Те Господи! — искренно обрадовалась Паша. — Теперь ты хоть покушай, голубушка!

— Ждать его буду, Паша! Прилетит он, мой сокол, и меня унесет с собою на вольную волюшку!

Наташа словно расцвела от радостной вести. Из ее светлицы вдруг раздалась песня, но скоро она снова оборвалась, и потянулись мучительные дни.

Снова пришел в ее светлицу отец и уже без предисловий сурово заговорил:

— Слышь, ты весела что-то стала? Так помни, дочка, чтобы о Ваське и мыслей твоих не было! Жив он, сучий сын, оказался. Не забили его мои холопы. Окаянный, теперь совсем убежал! Так у меня смотри! Руками своими задушу тебя лучше, а Ваське не видать тебя! Помни!

И спустя немного вошла Паша и зашептала ей:

— Слышь, боярышня! От воеводы посланец прискакал. Наш-то свет Василий на государей наших жалобицу подал. Иван-то Федорович нонче в ночь в Саратов едет. Добро на поклон воеводе целу телегу везут! Быть теперь худу Василию!

— Как же худу, если его обидели?

Паша покачала головою:

— Эх, боярышня, у воевод кто богаче, тот и прав!

Защемило сердце у Наташи снова. Каждый день она пытала Пашу, не знает ли та чего, но Паша ничего не знала, и потом дня через три снова привела к ней Еремейку.

— Что, дедушка? — спросила его торопливо Наташа.

— Пригнал гонца спросить тебя: любишь ли?

— Люблю, дедушка!

— Будешь ли его дожидать?

— До смерти, дедушка! Скажи, что с ним?

— А не знаю, милая ты моя.

И снова потянулось для Наташи томительное время. Потом снова пришел к ней отец и сказал, усмехаясь:

— Ну, доченька, с весточкой я к тебе!

Наташа побледнела от тяжкого предчувствия.

— Василий-то стрельца убил и из Саратова убег. Прямо к разбойникам побежал, к Разину. Теперь его сымают и беспременно на кол усадят. Вот и твой женишок-разбойничек…

Когда Сергей вернулся после своего разбойнического подвига в силу мести — что, впрочем, в те поры считалось обычным делом, — старый Иван Федорович набожно перекрестился.

— Слава Создателю, — сказал он, — а то я уж больно за тебя опасался! А самого-то забил?

— Насмерть! — ответил Сергей. — Как уходили, он ровно колода лежал.

— Всякому по делам его! — вздохнув, произнес отец. — А холопов много привел?

— Да людишек тридцать! Двоих убили, а человек пять в лес ушли!

— Ну, ну! И пусть их побегают, а этих у себя оставим. Все холопы! Поеду в город, надо будет в писцовые книги вписать!

— Это там уж как знаешь!

Сергей прошел к себе в повалушу и вытянулся на лавке с чувством облегчения.

Тем временем Первунок разместил по избам забранных холопов, а двух баб сдал ключнице.

На другой день старик Лукоперов сказал Первунку:

— Возьми двух молодцов, Митька, да сходи на вчерашнее место. Все же Ваську-то схоронить надобно!

Первунок ушел и через полтора часа вернулся смущенный.

— Нету его! — сказал он. Старик всполошился:

— Как нету? Волки растащили?

Первунок покачал головою.

— Сдается, ровно бы уволок кто либо сам ушел. Только не мог сам, — прибавил он от себя, — больно люто били! Не иначе как убрали.

— Кто?

Старик совсем растерялся и пошел к сыну с этой вестью. Сын презрительно махнул рукою:

— Ежели и уволокли его, так помрет. От такого боя не проживет долго.

— А ежели нет? Судиться станет…

— Воевода на нашей стороне.

— А на Москву дойдет?

— Эх, батюшка: говоришь ровно малый ребенок, право! Здесь один воевода, а там их, может, десять! Пусть его сунется с голыми руками.

Старик ушел от сына, но тревога закралась в его душу.

"Разбойник Васька этот! И усадьбу спалить может, и убивство учинить, поопасаться надоть!"

Он везде расставил сторожей и увеличил число собак, которых спускали на ночь. Каждый шорох будил его ночью и заставлял испуганно вскакивать, всякая мелочь наводила его на тревожные мысли.

— Ты смотри за его холопами! — наставлял он Ермилу, своего дворецкого. — Того гляди, они с ним стакнутся. Слышь, любили они его.

— И сейчас вздыхают, его поминаючи!

— Ну вот! А ты их за эти вздохи-то дери, да крепче!

— Я и то!..

И Ермил старался. У лукоперовской челяди, которая толкалась на дворе, человек двести, этот Ермил считался палачом. Ни к кому он не знал пощады, за малую повинность драл нещадно, и не было человека, который бы любил этого рослого, рыжего мужика, со злым, разбойничьим лицом.

Лют был с холопами Иван Федорович, лютее его был сын, Сергей, который, вспылив, ударом кулака валил холопов на землю, но Ермил был всех лютее. Опасался теперь и он холопов Чуксанова!

Один Сергей оставался беспечным. Каждый день ездил он на полевание то с борзыми, то с соколом, бражничал с соседями и у них похвалялся:

— Не бойсь! Васька Чуксанов меня век поминать будет теперь. Приласкал я его, ах как!

И соседи одобряли Сергея.

— Первый разбойник был. Мою собаку ни за что убил. Вишь, будто она курей у него подушила. Так ведь то и собака! — говорил один.

— Весь в отца, — подхватывал другой, — тот тоже ни к себе соседа, ни сам к ним. Что волк. И этот тоже.

— Всем, можно сказать, что чирей был! — заключил Паук и прибавил: — Поделить бы его земельку-то!..

Так прошла добрая неделя, когда вдруг на двор Лукоперовых приехал от саратовского воеводы боярский сын Калачев.

Лукоперов даже руками развел, а Калачев говорил ему:

— Боярин-то по дружеству к тебе упредить прислал. Пусть, мол, приедет; поговорим, а там, говорит, видно будет, зачинать сыск делать али нет. Может, облыжно все.

— Облыжно и есть, — торопливо заговорил Лукоперов, — ты всех опроси: первейший разбойник этот Васька. Сам всех забижал. Помилуй, кто его тронет.

— Ну, вот и скажи воеводе так-то. А мне прости, Иван Федорович, и назад надо не мешкотно.

— Что так? Ты бы заночевал, милостивец!

— Не можно, государь! Там у меня дело есть!

Калачев собрался. Лукоперов, зная обычай, щедро одарил его сукном, холстом, дал денег три рубля и сказал:

— Еще с собою привезу. Только ты, милостивец, замолви слово у воеводы.

— Да мы что! Мы тебя всегда за свово благодетеля почитаем. Спокоен будь, на то к тебе и приехал.

— Вот и дождались от него, окаянного! — сказал отец сыну, когда тот вернулся с охоты.

— А что?

— Да, слышь, челобитную подал на тебя. Воевода засыл сделал. Теперь вези ему!..

— Я не поеду, батюшка. Я горяч. Могу убить Ваську этого.

— Эх, эх! Теперь уж что, тогда надо было!.. Поеду, вестимо, я. Скорей столкуюсь…

И Лукоперов начал собираться в дорогу. Сборы его были бы не велики, если бы не дума, как воеводу ублажить. Ради такого дела он снарядил ему целую подводу. Навалил на нее рыбы соленой и вяленой, птицы битой, меду кадушку сотового, да с десяток сулей со всякими наливками, да холста, да сукна, да камки — всего понемногу из своего помещичьего обихода, да взял еще ко всему с собою денег двадцать рублей воеводу порадовать.