– Та вин ще живый, очухается, як горилки дадут.

– Ни першь его треба выдкачувать, щоб Днипро из души выйшов, а тоди й горилки.

Скоро спасенного подняли на борт, где уже ожидали его Рожерсон, лейб-медик императрицы, граф Безбородко и другие.

– Жив ли? – спросила государыня, приближаясь к ним.

– Жив, ваше величество, не извольте беспокоиться, – отвечал Безбородко.

В это время полил дождь, и Нарышкин с Мамоновым увели государыню в каюту.

– А ко мне пришлите спасителя, – обернулась Екатерина, – я должна благодарить его.

Через несколько минут Харько выходил уже из царской каюты сияющий.

– Ну, що, Харьку, як? – спрашивали.

– Дуже хвалили и грошей дали, ось! цилый капшучок, чи то гаманец з гришми, и оцю цацю причепили (он показал на приколотую к груди его медаль). А потим и кажут до якотось генерала: «Захар, пиднесы, щоб вин, ка не простудывся…» Чого не простудывся! Я добре простудывся у Днипри, бо дуже душно було… Той генерал и пиднесли мени такой горильчыны спотыкача, що трохлы очи со лба повылизли, я аж крякнув!.. У та й царыця ж, спасиби ий! Тилько завищо вона нашу Сичь зруйновала! эть!

Дальнейшему путешествию императрицы вполне благоприятствовала прекрасная весенняя погода. Новые прелестные виды, открывавшиеся с обеих берегов Днепра, живописные, то покрытые зеленью, то голые перспективы безбрежной дали, чудный, мягкий, ласкающий воздух, все это умиротворяющим образом действовало на душу Екатерины и на ее блестящую свиту. Ничего подобного она не ожидала, покидая Петербург в мрачные, бессолнечные дни суровой северной зимы.

Как в окружающей природе, так и в царственном поезде жизнь била ключом. Часто флотилия императрицы оглашалась музыкой придворных оркестров, и берега Днепра отражали от своих скал звуки модных, чувствительных пасторалей. На галере царицы то и дело давались спектакли, то комические, то слащаво романтические, сообразно господствовавшему вкусу времени. Послы иностранных держав, сопровождавшие «Семирамиду Севера», наперерыв соперничали в любезности, в остроумии, хотя неугомонный Левушка всех их, даже принца де Линя, превосходил своей неистощимой находчивостью, и только Храповицкий продолжал усердно «потеть» над бумагами.

Наконец 30 апреля под торжественный трезвон церковных колоколов и пушечные выстрелы флотилия Екатерины пристала в Кременчуге к берегу, осененному священными хоругвями и залитому волнующимся морем человеческих голов.

Три дня потом происходили торжества, на славу устроенные Потемкиным и приводившие в неописанное изумление народ.

– Та й розгулявся ж Грицько Нечоса, от разгулявся! – слышались толки на базаре.

– Чого им не гулять!.. А от послухай старого кобзаря, що вин спивае, – говорили другие.

А кобзарь, сидя на пристани, жалобно тянул под свою бандуру:

В это время через базар проходили кормчие с царской флотилии. Они вели на берег новых лоцманов, хорошо знакомых с днепровскими порогами и долженствовавших провести через эти пороги царские галеры. За ними, несколько в стороне, шла молоденькая девушка и украдкой утирала слезы.

– Бидна Катря як убивается, – заметила одна из торговок.

– Чого се вона, титочко? – спросила торговку девочка в возрасте «пидлиточка».

«Пидлиточками» в Малороссии называют девочек-подростков, которые приравниваются в этом случае к птичкам, едва оперившимся и не умеющим еще летать, а способным только немножко «подлетывать»: таких птенчиков тоже называют «пидлиточками».

– Та и ж жениха, Панаса Пиддубного, у «москали» берут, – отвечала «перекупка». – На царьску службу берут.

– До самой царици? – допытывалась девочка.

– Та до царици ж, на галеры.

В этот момент через базар проходил придворный «шпын», обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Левушка любил толкаться меж народом не без цели: он прислушивался к толкам среди горожан и поселян, приглядывался к их жизни, разузнавал базарные цены, чтоб потом, при случае, ввернуть в частной беседе с государыней словцо или мимолетное замечание, которые не без пользы для государства выслушивались Екатериной. Так он иногда самым невинным образом, шуткой или забавным анекдотом разоблачал иногда злоупотребления властей, ложные донесения, незаконные поборы, вымогательства и тому подобное.

Проходя теперь базаром, он заметил плачущую девушку. Типичная южная красота поразила царедворца, знавшего толк в красоте.

– О чем ты плачешь, милая? – ласково спросил Нарышкин, подходя к плачущей.

Девушка пуще заплакала, закрывая личико рукавом белой вышитой сорочки.

– Не обидел ли кто тебя, милая, или горе тебе какое приключилось? – продолжал спрашивать Лев Александрович, проникаясь жалостью к юному прекрасному существу.

Но девушка и тут ничего не отвечала, продолжая плакать.

– Та воно, дурне, сорожыться, ясновельможный, – сказал, подходя к Нарышкину, благообразный старик. – А плаче воно затым, що ии парубка берут за другими дотепыми лоцманами вожем через Днипровии пороги. А воно, бачьте, се дивча заручене за одного хорошего плавуна.

– Так она невеста, говоришь, старичок? – спросил Нарышкин.

– Та невиста ж, ваша ясновельможность, – отвечал старик.

– Ну, так в таком случае я ей помогу, – сказал Нарышкин, – я сам буду просить за нее государыню…

Из-за белого рукава глянули поразительно прекрасные глаза…

«Какая красота!» – даже смутился в душе Нарышкин.

– Ее величество – милостивая матерь своим подданным, – продолжал смущенный Левушка. – Пойдем, милая, со мной к государыне, – обратился он к девушке.

– Та воно, дурне, не пиде, – покачал головою старик.

– Отчего не пойдет?

– Бо, дурне, боиться.

– Да чего же?

– Бо воно, як мале кошеня, або горобчик, зараз сховаеться.

– Так пойдем вместе с нею, старичок: с тобою она пойдет.

– Може и пойде, не знаю.

Старик подошел к девушке и тронул ее за рукав:

– Катре, а Катре, хто я тоби?

– Дидусь, – послышался из-за рукава милый голосок.

– А хто тоби, маленьку, у колысци колыхав?

– Дидусь.

– А хто тоби, як була пидлиточком, косу заплитав?

– Дидусь.

– А хто тебе, дурне, с Панасом звив до пари?

– Дидусь.

– Так дидусь поведе тебе, дурну, и до царици.

Только после этих вопросов и ответов «дидусь» удалось старику уговорить свою внучку идти ко дворцу вместе с ним и Нарышкиным… Уж очень жаль было «Панаса…»

За ними последовала издали толпа любопытных, потому что по базару разнеслось:

– Татаренкивну Катрю повели до самой царици вызволять Пиддубенка з москалив…

У входа во дворец Нарышкин, шепнув что-то часовым, велел старику и его внучке подождать, а сам пошел в покои императрицы.

– Матушка-государыня! – сказал он как-то загадочно, с лукавой миной. – Я поймал днепровскую русалку.

– Что ж ты, в водяного разве превратился из моих обер-шталмейстеров? – улыбнулась императрица, ожидая новой выходки своего любимца-шутника. – Русалок ловишь?

– Нет, матушка, я поймал ее на суше, – отвечал Нарышкин.

– А зачем она тебе понадобилась, старый ферлякур? Мало у меня фрейлин! Так еще русалки понадобились… Признавайся лучше, что выдумал? Дурного ты еще никогда ничего не выдумывал.

Нарышкин упал на колени.

– О! Великая! Мудрейшая из рожденных женщиною! – восторженно воскликнул Нарышкин. – Лучшего всемилостивейшего рескрипта никто из твоих подданных не удостоился получить, великая, великая государыня! Начертай сии всемилостивейшие слова на пергаменте собственноручно, и я сей драгоценнейший рескрипт велю положить себе в гроб заместо церковного отпуста, и с сим свидетельством твоей монаршей милости предстану я пред престолом Творца Вселенной.