А Оринушка плачет, — ох, как горько плачет она, сидючи в тереме Оксиньюшки-царевны. И Наташенька, княжна Катырева-Ростовская, плачет, только полные плечики да груди белые девические под шитой сорочечкой вздрагивают. И другие подруженьки в тереме царевны плачут-разливаются, — уж так-то плачут, так надрываются, что и сказать нельзя... Об чём же плачут девушки-подруженьки? — Да как не плакать им, когда Оксиньюшка-царевна, подперев свою полную, белую, аки млеко, щёчку точёной рученькой, воет таково жалобно:

Плачут, надрываются подруженьки, всё ниже и ниже склоняя свои головушки над работой — пеленой церковной золотной, а жемчужные слёзы на эту пелену золотую только кап-кап-кап... О! Сколько жемчугу бурмицкого насыпалось из девичьих глаз!.. А сколько ещё придётся жемчугу сыпаться?

А царевна всё поёт, грустно глядя в оконце:

Ксения остановилась... Все девушки, а в особенности Наташа Катырева-Ростовская и Ориша Телятевская, рыдали навзрыд, громко, неудержимо. Ксения бросилась к ним и сама разрыдалась...

В это время в терем вошла мамушка да так и всплеснула руками... И там-то, в Кремле, и на Красной площади, что-то смутное творится, и тут-то, — Господи! Так ноги и подкосились у старушки...

А в Кремле, и на Красной площади действительно творится что-то смутное, пугающее. Вчера, с самого раннего утра стрельцы и другие ратные люди начали устанавливать пушки по кремлёвским стенам. Работа идёт как-то тихо, вяло, неохотно — всё из рук валится. И народ со стороны города подойдёт к стенам, посмотрит-посмотрит, покачает кто головой или улыбнётся как-то нехорошо — и отойдёт.

— На кого, братцы, наряд-от ставите — пушечки эти? — спросит кто-либо у стрельцов.

— На воровских казаков, — неохотно отвечают стрельцы.

— Али они в Кремле-то завелись? — ехидно спрашивает другой.

— А тебе какое дело? Корела, слышь, атаман идёт на Москву.

— Ну, и ладно — добро пожаловать.

Чуют в Кремле и в городе князи, бояры и житые люди, что у черни что-то недоброе на уме.

И сегодня идёт та же вялая работа. Рано, а уж жарко. Да и как не быть теплу? Июнь начинается — первое число. А давно ли хоронили царя Бориса Фёдоровича? Не смолк ещё, кажется, и печальный звон колоколов, — а уж... Чу! Что это такое? Где это опять звон, да не такой, не погребальный, а страшный набатный? Это в Красном Селе звонит колокол... Что он звонит, что вызванивает-выговаривает? Нет, не пожар, пожару нет, дыму не видать... Народ начинает валить на улицы, на площади. А все молчат — понурые какие-то, ни слова не слышно. Да и как тут говорить? Боязно, страховато... Третьего дни только казнили двух молодцов за то, что увидали за Серпуховскими воротами пыль большую и закричали, что кто-то идёт. И теперь, должно быть, идёт кто-то?..

Да, точно идёт. Из Красного Села толпы валят, провожаемые колокольным звоном. Везут кого-то. Толпы всё растут и растут. Народная лавина двигается живой стеной к Кремлю, запружает Красную площадь. Прорывается народ, раскрывается народная глотка, долго молчавшая...

— Буди здрав, царь Димитрий Иванович!

Вот что рявкнула народная глотка!

И всё валят и валят толпы на Красную площадь. Всё запружено лаптями, сапогами, зипунами, армяками, синими и красными рубахами — от Троицы-на-рву вдоль Кремля, от Фроловских до Никольских ворот и вплоть до выходов, — «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» — гудит почти неумолкаемо.

Кого-то взводят на Лобное место. Их двое. Народ машет шапками.

— Кто это, робя, на Лобном-от? — кряхтит, прищемлённый в толпе, знакомый уже нам Теренька-плотник, парень всё собиравшийся жениться. — Али ён?

— Попал в небо! — огрызается рыжий плотник — певун. — Ён, чу, рыженькой.

— Кто ж, паря?

— Гонцы от его.

Из Кремля протискиваются, не щадя своего дорогого платья, большие бояре, думные дьяки, стрельцы. Они норовят пробраться к Лобному месту. Они хотят говорить что-то...

— Православные! — возвышает голос высокий, краснощёкий боярин. — Это воровские посланцы — Гаврилко Пушкин да Наумко Плещеев. Они воры.

— Молчи, боярин! К бесу! В шею его! — заорала толпа.

Боярин спустил ноту.

— Братцы! Православные! Коли они с челобитной, так ведите их в Кремль, к царю. Милосердый государь всё разберёт. А вам, братцы, не след скопом собираться.

— Молчи! Растак и пере этак! — застонало скопище. — Читай грамоту! Громче вычитывай! Громче, чтоб до Бога слышно было — Бог разберёт. Читай!

Таврило Пушкин, перекрестясь большим крестом и поклонясь московским церквам и народу на все четыре стороны, стал читать. Рыкающая тысячами глоток толпа словно онемела и не дышала.

— «Мы, Божиею милостию, царь и великий князь Димитрий Иванович всея Русии», — разносилось в воздухе. — Ко всем нашим бояром, окольничим, стольником, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, дворянам, детям боярским, гостям, торговым людям, к лутчим и середним, и ко всяким чёрным людям нашим...»

— Слышь, паря, — чёрным людям... Нашим-ста, — шепчет радостно Теренька.

— Да ты, чёртова перешница, слухай! Что мелешь?

— «Целовали есте крест блаженные памяти родителю нашему царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам, детям его, на том, чтобы не хотеть вам иного государя на Московское государство, кроме нашего царского роду. И когда судом Божиим не стало родителя нашего и стал царём брат наш Фёдор Иванович, и тогда изменники наши послали нас в Углич и делали нам такие тесноты, каковых и подданным делать негоже, и присылывали многожды воров, дабы нас испортить и живота лишить, токмо милосердый Бог укрыл нас от злодейских умыслов и сохранил в судьбах своих до возрастных лет. А вам всем изменники говорили, якобы нас на государстве не стало и якобы похоронили нас во граде Угличе, в соборней церкви Спаса всемилостивого...»

— Вона куда хватили! — снова шепчет нетерпеливый Теренька. — А ты баишь, у тебя тады гашник порвался, как ево зарезали. Ан ево не зарезали.

— Молчи, Дурова голова! Гашник... Что гашник?.. Тут во какое дело — царское, а он — гашник... Дурак, дурррак и есть! — совсем обозлился рыжий плотник.

А Пушкин всё читает. Громче и громче становится его голос, более и более грозные слова несутся с Лобного места, слова об изменнике Борисе, о Марье, Борисовой жене, Годуновой, о том, как они Русскую землю не жалели, как царское и народное достояние разоряли, и православных христиан без вины побивали, бояр, воевод и всех родовитых людей поносили и бесчестили, дворян и боярских детей разоряли, ссылками и нестерпимыми муками мучили, гостей и торговых людей на пошлинах тяжко теснили...