— Тихо, солнышко, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я сняла с огня подогретую воду и начала аккуратно смывать грязь с ран. Девочка кивнула, она послушно терпела, но губы её всё равно дрожали. Я промывала ссадины тёплой водой с отваром подорожника и тысячелистника. Малышка морщилась от боли, но не плакала, она лишь сжимала кулачки и смотрела на меня большими, слишком взрослыми для её лет глазами.

Я сменила воду в чане и размешала соль. Ссадины на моих руках жгло так, будто их обсыпали угольками, но мне не хотелось, чтобы ребёнок страдал дольше, чем нужно.

— Осталось совсем чуть-чуть, — прошептала я, скорее себе, чем ей. И быстро смочила раны девочки.

Все знали: соль не пускает гниль и нечистое в рану. На мелкие порезы я нанесла настой целебных трав с мёдом, а на ссадину на ножке — тёртый подорожник, после чего аккуратно перевязала рану льняной повязкой.

Девочка дёрнулась лишь однажды, когда соль коснулась самой глубокой царапины. Я тут же бережно подула на её ножку, облегчая жжение, промыла рану чистой водой, быстро, почти шёпотом проговаривая заговор на здоровье.

Я поцеловала девочку в лоб, остро ощущая ответственность, которая легла мне на плечи.

— Всё уже позади, — сказала я тихо, придавая голосу уверенности.

Когда всё было закончено, в избу вошёл кузнец. Огромный мужик, с запёкшейся кровью на виске. Твердан стоял у самых ворот, сжимая в руках вилы, а корчун, прорываясь, снёс его вместе с воротами, словно соломинку.

На его лице читался страх, но не за собственное здоровье, а за дочь. Он остановился на пороге, будто не верил, что всё это уже позади.

— Жива… — выдохнул он, увидев девочку. Потом посмотрел на меня. — В долгу буду, Лиска. Клянусь. Жизнь дочке спасла, а такое не забывается.

Твердан снял с шеи кожаный ремешок с маленьким железным оберегом и положил его на стол.

— По обычаю. Не как плату, а как память. Если что понадобится, проси.

Я кивнула кузнецу в сторону лавки, прося присесть, и принялась обрабатывать и его рану. Тихо напевала заговор от боли на долголетие и здоровье. Так уж повелось: то ли людям был по сердцу мой голос, то ли наговоры и вправду работали, но обращавшиеся не раз говорили, что мои заговоры облегчают боль быстрее.

Для кузнеца я заварила ромашковый чай с мятой, отсыпала немного зверобоя, на случай, если боль усилится, и велела отлежаться в темноте, приложив к голове холодную повязку, хотя бы на время.

Когда кузнец увёл девочку, в избе стало непривычно тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать. Я только начала раскладывать травы и заготавливать тряпицы, ожидая следующих пострадавших, как дверь в избу резко распахнулась.

За порогом стоял Радан.

Он вошёл быстро, слишком резко, как к себе домой, не спрашивая разрешения и даже не задержавшись в сенях из вежливости. Первым делом отдёрнул штору шире, заглянул вглубь лекарского угла, проверяя, нет ли там кого. Затем медленно окинул взглядом комнату.

— Тарак где? — спросил глухо, не глядя на меня.

— Ушёл. Дедушка Тихон с бабушкой ещё вчера отправили его домой. Ему уже лучше, — ответила я, и внутри сердце настороженно сжалось.

Радан кивнул, но взгляд его лишь потемнел. Он прошёлся по избе, тщательно заглянул в каждую дверь, словно подмечал каждую деталь в комнате, и только убедившись, что мы одни, повернулся ко мне.

Он шагнул вперёд.

Я отступила — раз, другой. Впервые Радан смотрел на меня так, что мне стало по-настоящему страшно. Нога упёрлась в край лавки, дальше отступать было некуда.

— Сядь, — сказал он.

— Зачем ты так… — начала я, но не успела договорить.

Радан не ответил, просто подтолкнул меня к лавке. Я потеряла равновесие и тяжело опустилась на сиденье. Он нервно пододвинул к себе таз с мутной водой, схватил бинты со стола, нагнулся и вдруг резко потянулся к моему подолу.

Он попытался задрать юбку, его пальцы сомкнулись на ткани, потянули вверх, другой рукой он схватил меня за щиколотку.

— Что ты делаешь⁈ — вскрикнула я, рывком одёрнув подол и прижав ногу к себе.

Радан выпрямился. Глаза его сверкнули, не гневом даже, а холодной, колкой злостью.

— А чего ты ноги прячешь? — бросил он. — Я, между прочим, как жених, лечить тебя пришёл.

Он усмехнулся криво, без тени тепла. И ногой пнул таз, разбрызгивая воду по полу.

— Или я тебе теперь не жених? Перед князем, значит, можно в одном ночном платье прыгать… а передо мной — стыдно?

— Зачем ты так со мной разговариваешь? — голос мой стал тихим, но я не отступила.

Он шагнул ближе.

— Потому что только сейчас понял, — процедил он. — Опасность случилась, а ты не ко мне поспешила. Ты к князю побежала. А до этого хвостом перед ним виляла, как свободная девка!

Моё терпение тут же закончилось.

Я выхватила бинт из его рук, нога моя соскользнула с лавки, ударив его по колену. Я встала на носочки, стараясь быть выше и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я побежала не к князю, а к дружинникам! Потому что твой отец сказал, что я мужиков деревни утомила! Я испугалась, что дозор не вышел днём! Днём, когда, как все знают, ничего не случается! Когда нечисть спит!

Я распахнула дверь так резко, что она ударилась о косяк.

— Уходи, Радан! — крикнула я. Голос сорвался, ярость стучала в висках.

— Я спасала ребёнка. Да, ни тебя, здорово парня, ни князя, а ребёнка!

Я указала на дверь.

— Уходи. Сейчас же.

Он стоял ещё мгновение, тяжело дышал, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.

Я опустилась на лавку и только тогда поняла, как сильно дрожат у меня руки.

Мне было не по себе, грустно, тяжело на душе. Но жители деревни, заходившие один за другим, не дали утонуть в этих мыслях: приходили и наши деревенские, и даже несколько людей из княжеской дружины.

К счастью, сегодня никто не погиб: все отделались лишь мелкими царапинами да ушибами. Казалось, к нам заглянула вся деревня. Дедушка с бабушкой работали рядом со мной без передышки: принимали, перевязывали, успокаивали.

Лишь один человек так и не переступил наш порог.

Князь в нашу избу за лечением не пришёл.

Глава 10

Близился день Ивана Купалы.

Я встала рано и уже с утра хлопотала в избе, убиралась и варила травяные растворы. В одном чане томился настой, в другом вода едва начинала дышать теплом.

Бабушка сидела рядом, ловко переплетая веточки папоротника, полыни и зверобоя в небольшой пучок гадальных трав.

— Я тебе, Лиска, сделаю один, — приговаривала она. — И для подружки твоей Миры, и для её старшей сестры, непутёвой. Так что занесёте и Мориске. Пусть под подушку положит… глядишь, и увидит суженого своего настоящего, перестанет за юношами бегать, да мужика поищет хорошего.

Я смотрела, как в котелке медленно темнеет вода. Один настой варила из крапивы: для волос, чтобы блестели и были крепкими. Второй — для души и сердца: чтобы привлечь жениха, милого душе в эту долгожданную ночь.

А в голове всё крутилось другое: наша последняя встреча с Раданом. Как он мог так схватить меня за юбку? Как он мог так меня обидеть?

Я и сама не заметила, как начала напевать.

— Не пой, — тихо сказала бабушка. — Целебные свойства сдуешь грустной песней.

В этот момент дверь резко хлопнула, и я, признаться, сердцем уже ждала Радана. Я была уверена, что это он.

Но шумная Мирелава влетела в избу, будто вихрь. Не здороваясь толком, она сразу подскочила к бабушке и крепко обняла её.

— Тётя Дарина! А вы и на меня вяжете? — рассмеялась она. — Мне-то больше других суженого искать надо!

— Эх ты, — усмехнулась бабушка. — Как же без тебя. Я и о сестрице твоей подумала.

Она подвинула пальцами готовые пучки к Мирелаве. Та довольно закивала, а потом вдруг вытащила из-за пазухи два яйца и положила их на стол.

— А я о вашей внучке тоже позабочусь, вот, свежие! — сказала она заговорщицки. — Яйцо волосы кормит. Потом крапивой промоем, травами ополоснёмся, и не будет во всём селе краше.