— Ровными швами, — подсказала бабуся. — Не порви.

Я поддела край кожи иглой, и он поддался, как плотная ткань.

Первый стежок оказался самым трудным. Кровь выступила снова, но уже лениво, маленькими капельками. Второй — чуть ровнее. Третий — уверенный. Оставалось совсем немного.

Тарак то прикусил кулак, то взвыл, то смотрел на меня хищно и глупо одновременно, пытался выдать какую-то шутку.

— Молчи, — сказала я ему, не поднимая глаз. — А то криво сошью, потом хромать будешь.

— Мужики, — сказал дедушка Тихон, — подождёте? Унесёте его, как закончим.

— Мы? — охнули они. — Да он тут лучше под присмотром останется. А мы сразу поспешим.

Ещё один стежок, и Тарак выдохнул, задрожал, его глаза закатились, а под конец он просто лишился чувств.

После швов я взяла смесь смолы, свиного жира и растёртого подорожника: всё это мы держали в маленьком горшочке. Намазала поверх швов, а бабуся подала чистую полоску холстины.

— Перевяжи, потуже, — сказала она.

И как мы закончили спросила:

— Ты чего его так? — бабуся нахмурилась. — Совсем чуть-чуть обезболила!

— Хотела проучить… — пролепетала я. — А потом горн услышала, мужики заторопились, и всё из головы вылетело… И про дурман забыла и про мазь.

— Эх ты… — бабка покачала головой. — Но и он заслужил, глядел так на тебя жадно. Спать со мной будешь. Не хватало ещё, чтоб он ночью в бреду к тебе пополз.

— Настой хороший сварим, — сказала я, все еще испытывая чувство вины. — Проспит до утра.

Мы с бабусей перевернули Тарака, плотнее укутали, подложили травки под подушку для крепкого сна. Задобрили духов: принесли им угощение, помолились за здоровье раненого.

Пока я возилась с лечением, волосы выбились из косы, лезли в глаза, и я перепачкалась с ног до головы: и в золе, и в сале из мази, и в крови нашего дорогого гостя. Платье липло к коже, в волосах засохла смола.

Но я решила, что пока я не умылась, самое время спуститься в погреб. И ко всей этой боевой красоте добавилась пыль и земля…

— В баню? — спросила бабушка, оглядывая мой внешний вид.

— Не пойду, — отмахнулась я. — Там может князю или гостям затопят. Да и гуляния на площади вон какие стоят, песни аж до нашего дома доносятся. Никого нет на берегу, не пойдет никто туда, а вот я схожу и искупаюсь.

Я дошла до ручья. Солнце ещё держало тепло, и воздух был тёплым, вода чистейшая, как слеза. Я сняла сарафан, верхнюю одежду оставила в кустах, осталось на мне одно белое нижнее платье. Села на камень у воды, склонилась, начала смывать с волос травяной сок. Вода бежала холодная, но ласковая.

Вскоре… я не удержалась и нырнула в воду, как в детстве. Ушла под воду так глубоко, до тех пор, пока всё вокруг не стало синее и тихое.

Доплыла до середины реки, легла на спину, глядя в небо и медленно гребла руками, поддерживая себя на плаву. Солнце клонилось к закату. Я улыбнулась: так спокойно не было давно на душе.

Заходящее солнце напоминало, что мне уже пора, да и в воде холодной я замерзла, подушечки пальцев напитались водой и покрылись морщинками. Я обернулась и быстро поплыла к моим вещам. Но стоило мне оказаться близко к берегу, где вода доставала до груди, как я заметила чужака.

На берегу стоял взрослый мужчина, с проседью в бороде, он был не из нашей деревни.

А в руках у него лук и горящая стрела, направленная прямо мне в сердце.

Елена Баранова (Крамс),

Спасибо большое за поддержку и награду!

Глава 4

Холод пробирался всё выше, поднимаясь к плечам, к шее. Часть мокрых волос прилипла к лицу, закрывая обзор и мешая дышать. Ветер завывал над рекой, снимал маленькие капли с глади воды, и уносил их вдаль.

Обдуваемая пронзительным ветром, стоя в воде лишь по грудь, я стремительно замерзала. Холод впивался в кожу, в кости, и дрожь волнами проходила по телу, становясь сильнее с каждым мгновением.

Но я не могла двинуться.

От стрелы не уплывёшь, а выходить на берег страшнее, чем остаться в ледяной воде.

Мужчину я прежде не видела.

Если он здесь проездом, если надумал надо мной надругаться, то ни обвинить, ни опознать потом не удастся. На помощь я тоже не могла расчитывать, не докричусь: вся деревня гуляет на площади, и веселье только в самом разгаре. Бабушка тоже сразу искать не пойдёт, она знает, как я эту реку люблю.

Может это один из гостей деревни? — подумала я.

Я пыталась через пелену волос разглядеть его глаза, хоть что-то понять об этом человеке.

Кожа у него была красная, обветренная, словно он неделями ходил под солнцем. Шрамы пересекали щёку и подбородок, небритость делала его похожим на зверя, только что вырвавшегося из леса.

Он выглядел как наёмник… как разбойник.

Чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: он мне в отцы годится. Седина в бороде, морщины вокруг глаз, а годы лежали на нём тяжёлым слоем.

Я хотела хоть как-то шевельнуться, показать лицо, сказать что-нибудь, что остановит его. Вдруг и у него есть дочь моего возраста…

Я только вытащила руки из воды, как он качнулся, едва удержав равновесие, чуть не выпустил стрелу, вздрогнул и сжал лук крепче. В его руках была горящая стрела и он снова направил её прямо мне в сердце.

— С-с-стоять! — выдохнул он, язык заплетался. — Не подходии…сь, рыбья трясина!

Я застыла. Холод реки был ничем по сравнению со страхом быть убитой как нечисть. Он принял меня за водяницу!

На миг перед глазами всплыли все известные мне способы охоты на водяниц: огненная стрела в сердце, раскалённое железо, которым прижигали руки, порошок полыни, который сыпали в воду: от него русалки корчились в мучительной чесотке, будто кожа-чешуя сама пыталась сбежать с тела хозяйки. А если такую нечисть всё-таки ловили, её могли облить ещё более едким настоем, чтобы дух воды страдал, а тело русалки слабело и таяло на глазах.

Мужчина сделал шаг вперёд, споткнулся о корень, лук дёрнулся в его руке, и стрелу чудом не сорвало с тетивы. Я же зажмурила глаза от испуга, защищаясь руками от стрелы.

— Я… Лиска… я знахарка… — попыталась я заговорить, голос дрогнул. — Тут моя бабушка и дедушка… я не…

Он перебил меня.

— Я те-е-бя вижу, ты окаянная… — бормотал он, силясь сфокусировать взгляд. — Водяница… русалка… что вы там делаете… ш-шепчете… тянете, чтоб мужчин к себе уволочь…

И вдруг он запел громко, фальшиво, путая слова, будто пение могло спасти его жизнь.

— Водяница-рыба-девка,

Не дотронется до человека…

У меня пропал дар речи от потрясения.

Сколько ж бочек им было выпито?

Он был так пьян, что еле держался на ногах, но стрела всё ещё смотрела мне прямо в грудь.

Когда мужчина, наконец, выдохся и остановился, чтобы перевести дыхание, я воспользовалась мгновением и закричала, что было сил:

— Я не водяница!

Но сама природа и ветер были против меня, порыв воздуха утаскивал мои слова, рвал их в клочья. А мужчина слышал только собственный голос.

Мужчина снова вскинул голову, щурясь и покачиваясь.

— Синяя кожа… белые волосы… девичье зло… тянет… тянет мужика на дно…

Он попытался сложить ещё одну строчку, уже почти нараспев:

— В волосах светло-светло…

А на душе от греха темно…

И тут меня осенило: водяниц же пугает шум.

Может, он именно поэтому так орал, фальшиво пел?

Он хотел прогнать меня, как прогоняют нечисть? Может, мне просто развернуться и уплыть, дать ему поверить, что его крики работают?

Но рука у него всё так же дрожала, лук ходил из стороны в сторону, и я никак не могла понять, что же сделает его отравленный вином разум: отступит, выронит стрелу… или выпустит её мне в грудь.

В этот момент из-за кустов появился молодой мужчина. Он остановился, оценивая сцену: пьяный мужик стоит на шатких ногах, держит лук с горящей стрелой, а напротив я, по грудь в воде, дрожащая и беспомощная в белом нижнем платье с белыми волосами, скрывающими лицо.