«Хоть бы не сегодня…» — подумала я и трижды сплюнула через левое плечо, постучав по деревянному столу.

Следом вынула шелковые нитки — это редкость невиданная, выменянная у заморских купцов. Нити мягко поблёскивали в свете печи; самое ценное, что было в нашем доме.

Я поставила ларчик на стол, рядом с деревянной ложечкой для мазей и маленьким глиняным горшочком, в котором мы держали раствор для обработки ран. Шины из лозы и берёзы, костоправные ремни, кусочек железа на деревянной ручке для прижигания — всё было готово.

Дед, закончив с огнём, подтащил широкую лавку ближе к печи, чтобы раненого было на что уложить.

— Будем шить: и света хватит, и больного отогреем, — пробормотал он. — Мало ли с чем нам сегодня придётся сражаться.

Я натянула свежую простыню на больничную койку, затем сменила и на своей, если придётся кому-то уступить место, сама лягу с бабусей. Достала мешочек с плакун-травой, приготовила зверобой.

Мы сидели втроём, слушали дождь, слушали ночь. Ждали.

Через час раздался стук, нарушая наше и без того тревожное ожидание. Я вскочила и распахнула дверь. На пороге стояли трое мужиков: староста нашей деревни Яче; крепкий, как дуб, кузнец Твердан; и Радан — мужчина моего сердца, молодой, широкоплечий, со светлыми глазами, в которых всегда жила тревога за меня.

Я поискала взглядом раненого, но за их спинами никого не было.

— Лиска, дай пройти, — грубо рявкнул староста.

— Проходите, — пискнула я, не узнавая собственного голоса, и распахнула дверь шире. Я старалась заслужить его уважение, и согласно всем приличиям поклонилась.

— Спасибо, Лисения, — поклонился кузнец, назвав меня полным именем.

Староста смерил меня долгим взглядом: от голых ключиц до подола ночнушки. Я ощутила, как заливаюсь краской, запахнула жилетку и поспешила за платком.

Это младший, — сказал староста. — Дурак. Завидел ветку да услышал шорох в лесу и со страху вздумал рогом трубить. Я ему всыплю, но после смены.

— Яче, он ж малой ещё, — тихо заметил дед Тихон. — Не горячись. Нам не тяжело.

Староста обернулся к нему, кивнул с уважением.

— Рад, что ваша семья, как всегда, по-первой делом занялась, и печь затопили, и травами запаслись, — сказал он, старательно отводя взгляд от костореза и прочих ножей на столе.

— Вот, у вашей девки и работа… бррр… — буркнул он тише, невольно вздрогнув от блеснувшего в свете огня металла.

Вспомнив о приличии — хоть и ночь глубокая, — я решила напоить гостей чаем. Поставила самовар на печь, подкинула дров, засыпала в кружку расслабляющий сбор. Приготовила чай для всех, а любимому моему добавила мяты да мёду так, как он любил.

Для остальных принялась накрывать на стол: поставила горшочек с медом, сушенные фрукты, варенье и тарелку утренних булочек.

Пока я собирала чашки, ко мне со спины подошёл Радан. Его широкая спина заслонила нас от остальных, и рука, скрытая от старших, мягко скользнула по моей спине, опускаясь неприлично низко.

Он навис надо мной, и с его мокрых после дождя волос капли падали на мои плечи, вызывая мурашки по всему телу. Он наклонился и тихо прошептал, едва касаясь губами моей шеи:

— Сегодня я охранял вашу избу.

— Спасибо, Радан— кивнула я, закрывая глаза и стараясь сдержать дрожь, пробегающую по телу.

— Лиска, я волнуюсь за тебя постоянно. Думаю о тебе… А ты — то раненых принимаешь, то светом в окнах нечисть манишь, то одна в лес за травами ходишь. Ох, тяжко мне с такой…

Я усмехнулась:

— Так ты попробуй рану в темноте зашить, да ещё и травы нужные дикие в деревне собрать.

Он рассмеялся, но взгляд его остался строгим:

— Ты в следующий раз оденься. Не гоже, чтоб мужчины хоть и раненные на тебя таращились. Уж больно красивая ты вышла.

Тёплая ладонь сжала мне талию, а пальцы другой руки проскользнули вперед, нежно поглаживая мой живот — и я на миг забыла и про ночь, и про тревогу, про старших в комнате, я была спрятана за могучей спиной от всего мира.

Но староста кашлянул:

— Молодёжь… где же чай?

— Несу! — всполошилась я.

Мы пили чай в тишине. Радан почти не смотрел в мою сторону, лишь изредка бросал быстрые взгляды, будто между делом. Он весь был поглощён разговором, слушал новости, что обсуждали мужчины.

А я сидела и думала, как же нелепо: вот мы — молодые, влюблённые, а сидим по разным концам стола.

Кузнец, глядя на наш самовар, заговорил хмуро:

— Не вывозим мы. Сил не хватает. Торговля растёт, ремесленники у нас хорошие, поголовье скота увеличилось — всё бы хорошо, да лес рубить приходится чаще. А там чужие глаза на нас смотрят. Только начнём рубить — нападут. Я завтра на совете скажу, что просить защиты у князя надо.

— Твердан, а погоди! Подати будут, и поголовья твоего не будет, — заметил староста.

— Так и так не будет! Волки сожрут не только скот, так и девок унесут молодых. А корчуны всё раздерут и детишек уведут, — вмешалась бабуся.

— Сплюнь, бабка, — махнул кулаком староста.

— Потянем подати, — отрубил кузнец. — Детей много, скота много. Соседний хутор как эти с Чернолесья потрепали — значит, и наш черёд скоро будет.

Я слушала и соглашалась. Мы давно обжились, зажили сыто. Может, слишком сыто.

Когда мужчины встали, староста поклонился:

— Спасибо за чай, Тихон, за заботу, Дарина. Лиска. Пусть хранят ваш дом домовые духи.

Дедушка и бабушка поднялись и поклонились в ответ, повторяя те же молитвы.

Радан было хотел задержаться, но староста, от чьего взгляда ничто не укроется, окликнул:

— Пойдём, сынок, завтра ещё на ярмарку.

Когда они ушли на свои посты, я закрыла двери, потушила свечи и подошла к красному углу. Деревянные лики духов смотрели на меня неподвижно, но я чувствовала от них тепло, будто они слушают.

— Храните нас, — шепнула я. — Пусть наша деревня живёт и дальше. Пусть холод обходит нас стороной.

Глава 2

Иванов день приближался. Воздух звенел, духи звали, трава под пальцами становилась горячей, будто впитывала силу солнца. Девицы готовились к празднику, каждая собиралась по-своему, и мне тоже нужно было пополнить заготовки.

Я решила заранее собрать ароматные травы для бани: мяту, чабрец, душицу. Считалось, что они очищают тело и усиливают женскую притягательность, да ещё и нечисть отгоняют. На поле нарвала васильков и ромашки для девичьих венков, чтоб на Купалу светиться красотой.

По бабушкиной просьбе я в этот день далеко не отходила. Лес снова рубили мужики, и бабуля причитала с самого утра: «Разбудят, Лиска, абы кого, а ты в лапы попадёшь».

Я посмеялась, но в лес идти не хотелось и мне самой. В воздухе было что-то неспокойное, словно сама земля прислушивалась к нам, наблюдала.

Но и на поле я не нашла спокойствия. Мужиков вышло много, и некоторые смотрели на меня так, что хотелось спрятаться за корзину.

Я была уверена в том, что прохвост Тарак опять языком молотит. Он как всегда шустрый, громкий, без стыда и совести. Вместо того чтобы траву косить, доски носить и кострища закладывать, он глазел на меня во все глаза и через пол-поля выкрикивал:

— Как же так вышло? Бабка твоя черноглазая, черноволосая в молодости была, дед тоже, волосы как смоль. А внучка, посмотри, локоны белее пшеницы!

— В отца пошла, — ответила я терпеливо.

— Да кто его видел? И на мать бы твою поглядеть… — прокричал он, воодушевленно хватаясь за разбитое сердце.

— Успеешь, — огрызнулась я.

Но Тарак только ухмылялся, не понимая намек сироты.

Я ходила по краю поля, искала у деревьев любисток: девицы скоро придут за отварами. Каплю в купель нужно добавить, и будешь сердцу мила и красотой привлекательна для нужного взгляда.

— Эх, всё заготовки делаешь? — донёсся до меня голос Тарака, приторно сладкий. А пальцы его достали листочек травы. — Для меня в купели купаться пойдёшь? Мне ты и так люба. И без ваших колдовских штучек.