— Нет, Мира. Я унизила самого князя Драгана Мурома и дружинника его. — выдохнула я устало.

Мира продолжала делиться со мной новостями:

— Староста наш, бедный, весь день потом ходил злой. Он за завтраком сидел, пытался о делах говорить, а тут ты всё время у князя на языке. И Радан насупился… Князь-то его в дружину не взял, зато в город бумагу написал, велел ему ехать ратному учиться.

Она остановилась и повернулась ко мне лицом.

— Так что да. Эта городская, небось, приревновала. Ещё бы.

Мира смотрела на меня внимательно, выжидающе, словно ждала, что я вот-вот кивну, подтвержу всё одним словом, признаюсь. А я в это время думала лишь о Радане: о его замысле заслужить место, заработать деньги, вырваться вперёд и о том, как всё поменялось в одно мгновение.

Скоро начало смеркаться. День ещё держал тепло, но небо начало постепенно терять свою яркость, тени домов вытянулись, стали гуще, и воздух наполнился особым ожиданием, которое бывает только перед праздником Купалы.

Мира убежала наряжаться, на ходу крикнула, что зайдёт за мной позже, а я осталась одна в избе.

Я достала из сундука белую рубаху — простую, праздничную, с вышивкой по вороту, и красный пояс, который надевали только по большим дням. Пальцы сами пригладили ткань, хотелось по особенному принарядиться сегодня.

Я как раз собиралась завязать пояс, когда почувствовала, не услышала, а именно почувствовала, чужое присутствие.

Радан пришёл тихо, почти неслышно, обошёл избу, заглянул в окно и лишь через мгновение постучал.

— Лиска… — шёпотом позвал он. — Выйди. Поговорим во дворе.

Я замерла на секунду, задумалась, но потом всё-таки вышла. Во дворе уже стелилась вечерняя прохлада. Радан стоял у забора, спиной к избе, и первым делом огляделся по сторонам: на калитки соседних домов, на окна, на дорогу, на темнеющий край леса.

— Дома кто есть? — спросил он тихо.

— Бабушка с дедушкой ушли к соседям, — ответила я. — Скоро вернутся.

Он кивнул, будто этого и ждал. Сделал шаг ближе.

— Я расстроился, Лиска… — сказал он наконец. — Очень.

Он провёл рукой по затылку, приглаживая свои волосы, устало выдохнул.

— В дружину не взяли. Князь сам говорил. Не просто отказал, отправил в город, учиться. Сказал, рано мне ещё. Представляешь? — грустно усмехнулся Радан.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Прости меня, Лиска.

Радан вдруг шагнул ко мне и крепко обнял так, как будто мы видимся в последний раз. Он смотрел на мои губы, не отрывая взгляда, а потом резко, поцеловал, не спрашивая. И целовал он меня так горячо, со смесью обожания, дерзости и какой-то неуверенности, что я вынуждено облокотилась на стену.

И тут же сам отстранился, он снова бегло осмотрел улицу, и вгляделся в синюю глубь леса.

— Волки? — спросила я.

— Нет, — ответил он быстро. — Нет волков на наших землях давно.

Потом добавил, будто оправдываясь:

— Померещилось что-то.

Я нахмурилась.

— А я недавно волка слышала. Он выл… странно. Будто человек кричал.

Радан качнул головой:

— И тебе показалось. Духи чудят перед праздником. Лес песни поёт.

Он снова наклонился, поцеловал меня быстро, почти украдкой, и отступил, словно сам себя одёрнул.

— Послушай, — сказал он уже серьёзно. — Пообещай мне.

Радан взял мои руки в свои.

— Пообещай, что ты теперь моя. Что мы вместе будем в Купальскую ночь. Если сам дух Ивана Купалы нас свяжет, то отец уже не отвертится. — Голос его стал ниже.

— А дальше? — спросила я тихо.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я люблю тебя. А ты меня любишь?

Я не ответила вслух. Только кивнула.

— Будь со мной, Лиска! Возьми эту ленту от меня, в знак того, что я теперь твоя опора, что я теперь в ответе за тебя. Возьмешь мой дар и мое слово?

Глава 12

Руки Радана сжали мои пальцы крепко, почти болезненно, мешая мне вырваться и отступить. Он пригнулся, опускаясь к моему лицу так близко, что наши взгляды оказались на одном уровне. И в его глазах я увидела то, что сбивало с толку сильнее любых слов: нежность, тревогу, ту юношескую неуверенность, с которой смотрят, когда боятся услышать отказ и уже заранее к нему готовятся.

Его губы едва шевельнулись — голос был тёплый, приглушённый:

— Будь со мной, Лиска… Давай будем вместе.

Моё тело вдруг перестало мне подчиняться. Я не могла ни отвести взгляд, ни сделать шаг назад. Мысль засела прочно в моей голове: как мы можем быть вместе, если его отец не даст благословения? А Радан… Радан никогда бы не пошёл против воли семьи. По крайней мере, мне всегда так казалось.

— Радан… но как же?.. — спросила я неуверенно, почти шёпотом.

— Лес живой… и день сегодня особенный, — сказал он тихо. Его ладонь тёпло легла на мою щёку, большой палец осторожно проскользнул по коже. — Я ходил на поляну один. Я видел папоротник. Лес не зря показал его мне.

Он говорил так уверенно, так бережно, как читают молитвы:

— Ночь Ивана Купалы — не шутка. Если папоротник зацветёт для нас, значит, такова воля. Тогда никто не посмеет сказать и слова против.

Моё сердце застучало быстрее. Летняя ночь и правда не знала шуток. Лес был живым: он всё помнил, всё слышал, всё решал. Во всём мире не существовало знака любви чище и сильнее, чем цветок папоротника, дарованный влюбленным.

Радан обнял меня крепко, его ладонь скользнула по моим волосам, и он наклонился к моему уху, шепча почти неслышно, с нежностью, от которой перехватывало дыхание:

— Отец верит, вся деревня верит, и я верю в эту ночь… Мы увидим цветок, значит, нам суждено быть вместе. Никто и слова не скажет.

— А если нет? — прошептала я, разглядывая камешки на тропе, скрывая своё сомнение.

— А если вдруг что-то пойдёт не так, — ответил он сразу, не давая страху укорениться, — утром, после праздника, мы уедем в город. Вместе. Как пара. И там, на площади, при честном народе, я назову тебя своей женой. Я буду учиться на дружинника, а ты… ты себе занятие найдёшь, я в этом не сомневаюсь.

Он поцеловал меня в висок, и, не отпуская, начал тихо говорить о моих волшебных руках, о знании трав, о том, как люди тянутся ко мне, и что в городе такая как я легко сможет найти себе место.

— Я уверен, Купала нас связал.

— Я боюсь так поступать, — призналась я. — Мне о бабушке и дедушке нужно думать…

— Я прошу тебя поверить мне, довериться — сказал он мягко, но настойчиво. — Если передумаешь — мы вернёмся.

Он наклонился ближе, и голос его стал почти шёпотом:

— А если будешь не готова… просто сорвём листья папоротника и пойдём назад. Я никогда тебя не обижу. Но прошу — не отказывайся совсем от моей любви.

Радан снова протянул мне ленту. Он смотрел прямо в душу тёпло, открыто. Человеку с такой улыбкой невозможно было отказать. И я поняла: я не могу его подвести. Радан слишком верил в нас.

— В знак своих намерений, — сказал он серьёзно, — я принимаю тебя в свой род. Обещаю заботиться о тебе. Теперь твоё будущее — моя ответственность.

Он повязал ленту на моём запястье и, склонившись, нежно поцеловал его.

Мы с Мирой шли по деревне не спеша, предвкушая, что вот-вот шагнём в Купальскую ночь. Где-то хлопала калитка, кто-то смеялся во дворе, из окон доносился звон посуды: хозяйки спешили вынести последнее к столам.

Волнение поселилось у меня в груди, моя юбка развивалась от легчайшего ветерка, нежно обнимая ноги, красный пояс тянул талию, напоминая о празднике и о том, что сегодня особый день. Мира шла рядом, время от времени поправляла венок, девушка украдкой улыбалась проходящим мимо парням.

Чем ближе мы подходили к поляне, тем громче становились звуки праздника. За изгородями уже виднелись длинные столы, вынесенные из домов: неровные, тяжёлые, но заботливо накрытые. На них стояли глиняные миски с ягодами, хлеб, круги сыра, кувшины с мёдом и тёмными настойками.