Князь Драган Муром собственной персоной.

Мрачный, уставший, с напряженными плечами и скрещенными на груди руками. Его рубашка: парча, та самая, что должна быть белее снега и переливаться серебряной нитью, теперь была цвета лесного болота. На плече болтался тоненький листочек зеленой тины, рукава местами приобрели синеватый оттенок из-за речного ила.

Мужчина выглядел так, будто действительно провёл всю ночь в реке.

И кто из нас после этого водяница?

Я опустила голову, пряча глаза и улыбку. Но стоило взглянуть на второго человека, как всякое веселье тут же исчезло.

Староста Яче.

Не ступавший ночью в воду, но выглядевший так, будто попал под жернова. Лицо посерело, под глазами пролегли тяжёлые синевато-коричневые тени. И смотрел он на меня с такой злостью, что у меня едва не выпала из рук наволочка.

Князь пошёл прямо ко мне.

Я застыла на месте, зачарованно глядя в его глаза, не в силах ни сделать шаг, ни вдохнуть глубже. Лишь сейчас до меня окончательно дошло, какую огромную глупость я сотворила ночью, и я виновато опустила взгляд.

Он остановился настолько близко, что заслонил собой и от ветера и от прожигающего взгляда старосты. Его присутствие будто вытеснило всю утреннюю прохладу, и вместе с тем добавило нового, внутреннего страха.

Князь молча рассматривал меня, а я разглядывала собственные босые пальцы на влажной земле.

Он поднял руку, а я не удержалась, не смогла подавить желание зажмуриться. Но когда открыла глаза, увидела, что князь держал мой выбившийся локон, проворачивал его между пальцев.

Свет ложился на прядь золотисто-бледным отблеском, и князь смотрел на неё так, будто сравнивал оттенок со сказаниями ведающих. Я почти чувствовала, как в его памяти перекатываются образы существ из Нави, духов Чернолесья: тех, чьи волосы, по легендам, сияют белее снега и мела.

Князь аккуратно, почти бережно, заправил локон мне за ухо. Задержал взгляд еще на секунду. Одну короткую, но ощутимую секунду.

— Жива, значит, — произнёс он тихо. — Хорошо.

В голосе князя не прозвучало ни удивления, ни упрёка, он просто озвучил то, что ясно видел перед собой. Уже у самой калитки обернулся, коротко кивнул мне, и уверенно направился прочь, в сторону центра деревни.

А вот староста…

Он зло сплюнул в пыль.

— Эх ты… — проговорил с такой обидой, будто это я гоняла по реке его мужиков. — Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.

Словно я лично просила их об этом.

Не дав мне и слова вставить, он развернулся и поспешил за князем семенящей походкой, громко шаркая лаптями по дороге, он будто хотел своим шарканьем вызвать сочувствие у каждого, кто его услышит.

Я смотрела им вслед, чувствуя, как от стыда и неловкости кровь приливает к щекам, горячит лицо.

День Ивана Купалы приближался стремительно. Девушки уже перебирали лучшие рубахи, собирали васильки для венков, договаривались, кто с кем пойдёт в баню: омываться нужными травами, которые придадут красоту и удачу. А я… а у меня даже отвар толком не готов.

Я взяла ведра и направилась к колодцу за чистой водой. Пока шла, думала о делах, о празднике, о том, что неплохо бы на время забыть о князе, водяницах и ночных кошмарах. Стоило мне приблизиться к бревенчатому срубу колодца, как позади раздались быстрые шаги.

— Лиска! — Голос родной, знакомый.

Радан подлетел ко мне и обнял так резко, что ведра выскользнули из моих рук и с грохотом покатились по земле. Я дернулась, оглянулась вокруг, боясь лишних глаз. Но мы были одни.

— Я так рад, что с тобой всё в порядке, — он поцеловал мою макушку, а в следующую секунду отстранил от своей груди, рассматривая с головы до пят. Я видела, как он тревожится обо мне. Как взгляд его заботливо скользит по моему телу.

— Какая же ты дурёха у меня… Отец на тебя так зол. Говорит, выставила дураком самого князя.

Радан поднял ведра, словно он как мужчина просто обязан был всё сделать сам, и уверенно зашагал к колодцу.

Я догнала его уже у колодца, когда он уже почти вытащил одно ведро.

— Ты только сейчас узнал, что случилось? — осторожно спросила.

— Да, — коротко бросил он.

Но, увидев недоверие в моих глазах, нехотя добавил:

— Я… знал, что тебя не будет на празднике. И… ушёл спать. Проспал всё. А узнал за завтраком, когда уже весь двор обсуждал, какое ужасное недоразумение вышло.

«Недоразумение», — эхом отозвалось во мне, выбранное им слово. Как будто я специально полезла под стрелу.

Я опустила взгляд вниз, чтобы он не увидел, как мне горько от его слов. Я боялась, что князь откажет деревне в защите, а жители будут винить в этом меня.

— Я всё думаю, как нам лучше поступить, — продолжил Радан, заметив тень печали на моём лице. — Лиска, ну не грусти. Я всё придумал. Мы с отцом решили, что тебе не стоит перед князем извиняться. Лучше вообще не высовываться. Не напоминать о… проступке.

«Проступке».

Ещё одно острое слово.

Он наполнил ведра ловко и быстро, будто хотел скорее уйти от неприятного разговора.

Мы пошли по деревне к моему двору. Солнце уже поднималось, люди начинали выходить на улицу. А я шла рядом с Раданом, но перестала слушать его, полностью упуская смысл сказанных им слов.

Я резко остановилась посреди улицы, будто споткнулась обо что-то невидимое. Я не могла даже вздохнуть. Страх накрыл меня мгновенно, холодной волной.

— Мирдан, дружинник этот, до сих пор кричит, что раз ты не водяница, значит ведьма! Представляешь, Лиска, ведьма! — он хохотнул.

Я слушала.

Но голос Радана еле доносился. А вот другое… всё вокруг звучало слишком ясно.

Знакомые деревенские звуки: хлопок калитки, скрип телеги, шорох соломы на крышах, вдруг стали протяжными, тревожными, словно кто-то растягивал их, как старую пряжу.

Но главное любой шум деревни был перекрыт голосом леса. Природа шумела иначе, чем обычно. Словно живой, лес становился всё громче… всё ближе.

Я слышала, как ветер рвёт листья с веток. Как деревья стучат друг о друга, словно огромные барабаны. Как вырываясь из земли корни, упругие и шустрые… как змеи, ползут в сторону деревни.

Птицы взлетали из чащи, напуганные и изгнанные, перелетали через улицу, так низко, что почти задевали крыши. А над деревней уже кружили вороны, как чёрные точки на сером небе.

Ставня где-то в конце улицы ударила о ствол дерева, и этот звук, обычный, простой, прозвучал, как сигнал тревоги. Моё сердце сорвалось и побежало быстрее, чем смогли бы ноги.

Кожа стала чувствительной до боли: каждый порыв ветра ощущался чьей-то холодной рукой, скользящей по шее, по плечам, оставляя мурашки.

— … и до Купалы лучше в деревню не ходи… — продолжал говорить Радан где-то рядом.

Глава 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.