Я ступала босыми ногами по мягкой, сырой земле, по узкой петляющей тропинке, проходя вдоль плотных кустов. Лес вокруг просыпался, оживал: вдруг взмоет стая птиц, встревоженная моими шагами, листва начнет шелестеть, будто кто-то прячется под ней, сова сипло выскажет своё слово.

Я шла, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый звук. И когда под моей ногой хрустнула сухая веточка, я вздрогнула всем телом, словно кто-то стоял за моей спиной, наблюдал за мной.

Вдруг раздался волчий вой. Я вслушалась. Одинокий, протяжный, далекий вой от такого звука кровь стынет в жилах. Я остановилась, прислушалась, ждала ответа стаи.

Но лишь тишина прозвучала в ответ.

Лес, который миг назад кипел жизнью, вдруг замер. Все существа застыли от страха перед ночным хищником.

Снова вой, он раздавался всё ближе. И в конце волчьего зова странная дрожь поглотила этот звук, словно вой плавно перетёк в человеческий крик… и резко оборвался.

В лесу стояла мертвая тишина: звук крыльев комара можно услышать в любой точке леса.

Я ускорила шаг к дому, побежала прочь из этой тени. Но гонимая пугающим воем, я быстро свернула к выходу из леса, решив, что лучше встретить пьяного мужика, чем попасть в пасть к одинокому отчаянному волку.

Я брела домой, почти не чувствуя ног. А в голове звучал только один вопрос:

Показалось ли мне?

Когда я добралась до избы, я не решилась войти сразу во двор. За воротами раздавались голоса. Сердце всё ещё стучало как бешеное. Я прижалась к прохладным доскам забора, пытаясь спрятаться и прислушаться к разговору.

Из-за ворот доносился голос, и принадлежал он не моим родным.

Слова звучали слишком быстро, так что я различала только интонации: мужской голос бодрый, взвинченный, немного растянутый… и бабусин — укоризненный, но спокойный.

Я не понимала, о чём они. Но по тому, как гость то повышал, то понижал голос, я легко могла представить, что он только встал из-за стола: наверное, уговаривают бабушку прийти на праздник, присоединиться к веселью, приглядывать за пьяными да безумцами, которые за ночь могут натворить ещё бед.

Разговор внезапно оборвался. Чужие шаги быстро пронеслись по двору, хлопнули ворота.

Гость ушёл.

Я тихонько выдохнула и выбралась из-за забора. Опустив голову вниз, я внимательно изучила свои босые ноги, мокрое платье, тину, перепачкавшую белую ткань, и песок на руках и ногах, даже в волосах моих повисли речные водоросли.

Сначала нужно привести себя в опрятный вид. Нечего на ночь гладя своих стариков пугать, — решила я.

И уже чистой можно входить в дом. Я подошла к большой бочке с дождевой водой, которую мы используем, чтобы поливать огород. Не раздумывая, ухватилась за край и целиком окунулась в согретую за день воду.

Вода смыла с меня грязь, страх и речной ил. Вынырнув, я шумно втянула воздух и, дрожа, схватила с бельевой верёвки полотенце. Растёрлась до жара, накинула сухой сарафан, который соседствовал с полотенцем, и пригладила волосы ладонями, выжимая из них влагу.

Губы всё ещё подрагивали, но теперь я не выглядела заблудившейся водяницей. И своим видом не напугаю бабулю, которой лишние переживания ни к чему.

Я вдохнула поглубже, отряхнула подол и направилась к дверям избы.

— Бабушка, кто-то приходил? — крикнула я, входя в избу.

— Да, заходил подручный старосты и приезжий, — отозвалась она.

Дарина обернулась, посмотрела на меня во все глаза и всплеснула руками:

— Лиска… ну и посинела же ты в этой реке. Иди к печке, отогрейся!

Бабушка тут же засуетилась: подкинула в печь щепок, принесла мне тёплые носки, причитая под нос о моём здоровье и о том, что из меня холод весь разум выбил.

Стоило мне только расслабиться, сесть на лавку, облокотиться о печь и закрыть глаза…

— Лиска, ты тут что ли? — раздался за шторкой знакомый голос Тарака.

Я увидела, как его рука уже тянется отдёрнуть занавеску, отделяющую нашу лекарскую половину.

— Осматривать мою рану собираешься?

Бабушка тут же перехватила инициативу. Схватила стоящий рядом настой для крепкого сна, подбежала к нему и сунула кружку Тараку в руки и, подмигнув мне, сказала:

— Погоди, Тарак. Сначала обезболивающий настой выпей, потом уж Лиска тебя и осмотрит.

Я пересела на свою кровать, накинула полотенце на подушку — не было сил сушить волосы — укрылась одеялом, поджав к телу озябшие ноги, закрыла глаза.

Сон накрыл меня почти мгновенно.

И снова я видела тёмный, пугающий лес, и руки, возникшие из белого тумана. Худые пальцы тянулись ко мне, преследовали, гнали прочь через лес.

Глава 6

Как только голова девушки скрылась под водой, князь, не думая ни минуты, рванул к воде, собирался нырнуть следом. Чутьё, которое ещё ни разу не подводило его, шептало, что допущена ошибка и девушку нужно спасать.

— Княже! — Мирдан, ещё еле державшийся на ногах, вдруг будто протрезвел и схватил его за руку, пытаясь оттащить назад. — Уплыла она! Этого и добивалась! Теперь манит вас следом!

Князь резко обернулся к дружиннику.

— Раз ты так уверен, что девица — водяница, кипятите воду, — бросил он коротко, ожидая исполнения приказа так же, как на поле боя.

Драган сорвал с пояса дружинника мешочек с полынью, выдернул из рук стрелу с железным наконечником на всякий случай и, резко вывернувшись из хватки Мирдана, добежал до воды. В тот же миг брызги взлетели веером.

Мирдан хотел было броситься к своим — звать на помощь, поднимать людей на охоту, — но сподручные князя, его сослуживцы, уже сами сбегались на шум. Это были опытные, бывалые воины, знающие, как ведёт себя нечисть. Серьёзные, трезвые лица; движения отточенные; ни следа былого веселья. Это были не простые деревенские мужики, а дружинники, которые видели тварей ни один раз и ни два.

— Княже, ты бы вышел, — сказал один, заходя в воду по щиколотку. — Сейчас полыни добавим — как вода забурлит, водяница не выдержит. На тебя её ярость и обида придутся!

Обряд начался почти без приказов — люди сами знали, что делать.

По команде в реку опускались железные сети тяжёлые, чёрные, звенящие в такт течению. Их расправляли веером, создавая ловчую чашу, в которой нечисть должна была запутаться.

В землю забивали железные колышки, выстраивая круг охраны — старинный оберег, который отсекает путь духам воды в лес.

Полынь бросали горстями: сухие зелёные хлопья, коснувшись воды, расползались мутными разводами. Казалось, будто река вдруг заболела: пятна зелени набухали, словно в море зацвела тина, хотя только середина лета, июнь, а не сентябрь.

Запах горькой травы поднялся над берегом резкой волной, щекоча ноздри. Другим он внушал уверенность, чувство безопасности, а вот водянице, по поверью, должен был резать нюх, ослаблять зрение, приносить острую боль в самое сердце.

Воины действовали слаженно, тихо, как на настоящем поле боя.

И всё же вода оставалась гладкой, лишь трава колыхалась в такт с ветром.

А князь… князь всё нырял.

Раз за разом, без паузы, без отдыха, словно сама река бросала ему вызов.

В его движениях уже не было уверенности, только скрытая ярость, похожая на страх, на вину за то, что могло случиться с девушкой.

Он выныривал рывком, хватал воздух, коротко, жадно, и каждый раз выбрасывал на берег комки речной тины, водоросли, мокрый мусор. Проверял ложбины, коряги, омуты: каждый тёмный обрывок дна.

— Проклятая… трясина… — выдохнул он, отбрасывая очередной тяжёлый сгусток.

От парадной одежды князя почти ничего не осталось: когда-то светлая расшитая рубаха теперь выглядела не лучше простой холщовой, изрядно помятой и потрепанной тяжелым трудом.

Белая ткань приобрела болотный, зеленоватый оттенок; серебряная нить перестала блестеть.

В волосах князя застряли мелкие порошинки полыни, а рукава были облеплены илом и тиной — так, что он походил не на городского управленца, война, а на бродягу упавшего в речной брод.