Она подмигнула мне, и в её смехе уже слышалось предвкушение Купальской ночи.

Я лишь улыбнулась и попросила подать чаши для крапивного раствора.

— Мне, наверное, ещё и сок ягодный нужен для румян, — сказала Мирелава с загадочной улыбкой. — Не хочу последней из подруг без ухажёра выхаживать.

Бабушка в это время отошла в другую комнату за ткаными мешочками для трав.

— Ну так что, Лиска? — подружка тут же подскочила ко мне, сияя, и легонько толкнула локтем в бок. — И не скажешь ничего?

— А что сказать? — я пожала плечами. — Венки сплела, раствор почти готов.

— Ага-ага, — прищурилась Мира. — А я баню для нас застолбила, ту, что поменьше. За девчонками зайдём, попаримся… Только не это мне интересно.

Она снова и снова заглядывала мне в глаза, словно выискивала ответ.

— Я… не знаю, что сказать, — осторожно ответила я. — Ты что, что-то знаешь?

— Не хочешь говорить, ну и ладно, посмотрю, с кем папоротник пойдешь искать! — рассмеялась подруга и обняла меня крепко, целуя в щеку.

Внутри у меня всё сжалось. Неужели она видела нас с Раданом? Или слышала что-то?

Я обещала ему молчать и собиралась сдержать слово. И всё же сердце тревожно ёкнуло: как же мне не нравилось хранить тайну от самой близкой подруги.

Мирелава дождалась, когда я закончила готовить настой, разлила по чашам. Подруга посмотрела на меня внимательно, по-женски, и испробовала другой подход.

— В баню пойдём, — сказала она мягко. — Купала всё-таки. И… — она наклонила голову, — если захочешь что рассказать — я рядом.

К бане мы сначала шли вдвоём, но по дороге к нам одна за другой присоединялись девчата из соседних домов. Так и собралась наша шумная стайка, направлявшаяся к одной из бань — маленькой, но уютной, стоявшей среди домов: не в самом центре деревни и не на окраине. До кузницы и полей было далеко, а значит — лишняя безопасность от любопытных глаз.

Бань в деревне хватало, но эта была нашей любимицей.

Девчачья баня — так мы её и называли.

Солнце ещё держалось над лесом, тени ложились мягко и коротко. Для бани было даже жарковато, но никто не хотел опоздать к празднику. Девчонки смеялись, переговаривались: кто-то нёс в узелке травы, кто-то — полотенца, а кто-то шёл босиком, наслаждаясь теплом земли под ногами.

Деревянный домик мы увидели издалека. Дедушка Тихон вместе с отцом одной из наших подруг заранее натаскали дров и хорошенько растопили баню. От стен уже тянуло тёплым, живым жаром.

Мирелава, как всегда, была впереди, она болтала без умолку, то оглядывалась на отстающих, то подпрыгивала, будто сама ночь Купалы уже звала её, готовила к прыжку через костер. Мориса шла чуть в стороне, держалась прямо, с высоко поднятой головой, коса её чёрных волос лежала на груди тяжёлым блеском. Девушка улыбалась редко, но когда ловила на себе взгляды — делала это нарочно, словно признавая свою красоту.

В этот вечер баня была только нашей. Мы плотно закрыли дверь, заткнули щели тряпицами — таков обычай: чтобы ни слово, ни смех не ушли наружу, чтобы всё сказанное осталось между нами.

Каждая знала: в Купальскую баню заходят молча.

Мы раздевались в предбаннике, аккуратно складывая одежду на лавку.

Мориса, первой скинувшая с себя наряды, распахнула дверь и шагнула в жар. Я тоже разделась быстро, я не затягивала завязки, заранее знала, что мне нужно войти одной из первых. Остальные подождут: сначала баню надо как следует заготовить.

Я открыла дверь и шагнула следом. Мориса уже схватила черпак, выбрав для себя роль поливальщицы камней.

— Злой пар сделаем? — спросила она лукаво, оглядываясь.

— Давай мягкий, густой, — ответила я, поджигая пучки трав для запаха. — Посидим подольше.

Я в бане — не одна,

со мной огонь и вода.

Судьбой моей дорожи, да скрытое покажи…

Я тихо повторяла слова заговора, почти беззвучно, рассыпая травы по углам. Делала это медленно, сосредоточенно, чувствуя, как пар ложится на кожу плотной пеленой.

Мориса тем временем зачерпывала воду и обливала камни: горячей, почти кипящей водой. Камни отзывались глухим шумом, и баня наполнялась густым, молочным паром, в котором очертания наших тел начинали расплываться и теряться.

— Лиска…

Я подняла голову. Мориса стояла напротив: с черпаком обжигающей воды в руке. Пар клубился между нами, и на миг показалось, что расстояние исчезло вовсе.

— Что? — отозвалась я, всё ещё сидя на корточках и засыпая защитную соль в последний угол у печи.

Мориса покачала головой, глядя на меня внимательно, почти строго.

— Ну ты… аккуратнее. Так к печи подползла. Под кипяток попадешь.

Я прошептала последние слова заговора и резко отпрянула в сторону — и в тот же миг Мориса отвела руку и выплеснула воду на камни.

Пар взметнулся вверх, шумно, густо, накрывая нас обеих.

Девчонки одна за другой присоединились к нам, расселись по полкам. Те, кто любил погорячее, полезли наверх, под самый потолок. Мне же там было тяжело дышать, и я устроилась внизу, у ног Морисы, которая сидела на ступени выше.

Мориса своими пальцами гладила мои волосы, девушка тихо напевала мотив. Пришел черед, и я достала из предбанника яйца и раствор, каждая из нас смазала для блеска волосы желтком да смыла крапивой.

— Глянь, какие у тебя волосы, Лиска, — сказала Мира, трогая мои пряди. — Будто светятся.

— Купала полюбит, — хмыкнула одна из девок.

— Или кто-то другой.— прошептала Мира мне на ухо.

Мориса, последней промывшая волосы крапивным настоем, тем временем аккуратно разливала по чашам свой отвар с любистком. Делала это уверенно, словно точно знала: подействует. С серьёзным, почти торжественным лицом она окропляла каждую из нас, негромко напевая стихи.

В бане повисла тишина.

Каждая думала о своём суженом ненаглядном. Кто-то уже представлял конкретное лицо, а кто ещё не встретил, не узнал, повторял про себя одни и те же слова, будто заклинал судьбу:

Красивый. Заботливый. Здоровый. Нежный. Богатый. Сильный. Видный…

И то ли от злости, то ли от обиды, не могла я представить лицо Радана, вот как не старалась, не шло. Убегал от меня его лик. И я тихо про себя со всеми повторяла слова:

Верный. Честный. Заботливый…

Я взяла у Морисы черпак. Она закрыла глаза, и её губы беззвучно зашевелились: слова, которым не суждено было быть услышанными. Я осторожно брызнула на неё водой. Мориса была старшей из нас, и я искренне, от всего сердца, попросила духа этой ночи даровать ей судьбу, именно в Купальскую ночь.

Смеяться всё ещё не смели: терпели, ждали, как положено, пока духи уйдут, унесут наши просьбы.

А потом тишина лопнула.

— Ну что, — первой не выдержала Мира, — чья грудь краше?

— Морисе повезло.

— Нет, у Миры краше… — Смех взорвал баню. Девки заговорили все разом: сравнивали волосы, глаза, плечи.

— Лиске-то повезло, — сказала кто-то. — Волосы — мечта. Жаль только, приданого нет.

Я почувствовала, как слова кольнули, но промолчала.

Мориса усмехнулась:

— Приданое — дело наживное. Главное, чтобы на девчонку глядели.

В воздухе уже стоял густой запах нагретых трав: мята, чабрец, полынь, крапива. Пар был мягкий, плотный, он обнимал тело, ложился на кожу нежно, заставляя расслабляться, расплываться по тёплым деревянным лавкам.

Мира тем временем парила одну из наших подруг. Впрочем, парила — громко сказано: они больше дурачились, чем всерьёз занимались делом. Хлестали друг друга вениками ради смеха, визжали, хохотали, уклонялись, будто играли, а не прогоняли пар.

Дошла очередь и до меня: разогнать кровь, пробудить тело. Я попросила Миру, и она лишь слегка касалась веником моих плеч, спины, бёдер, осторожно, без усердия, она знала меру.

А девчонки тем временем без всякого стеснения обсуждали парней. Под их нечестный и беспощадный суд попадали все подряд: и местные, и городские, и приезжие, и дружинники, а потом, само собой, и сам князь. Так же ловко выбирали, у кого глаза добрее, плечи шире, руки мужественнее, а характер, для той самой ночи, нежнее.