Я смотрю, как она умирает. Об этом я когда-то мечтал. Ради этого я проделал весь путь и ждал все время, а теперь готов отдать что угодно, лишь бы остановить происходящее.
— Только не так, Харпер, — шепчу я, надавливая на ее грудь.
— Ну что? — спрашивает мужчина, когда я останавливаюсь проверить пульс. Я качаю головой, продолжая массаж, и он кладет руку мне на плечо, сжимая его. — Не сдавайся, сынок.
Слезы застилают глаза, но с каждой секундой угасающей надежды я не сдаюсь. Не остановлюсь, пока кто-нибудь не оттащит меня от нее, и даже тогда буду бороться, чтобы вернуться к ней. Буду продолжать попытки.
Я смотрю на ее прекрасное лицо, умоляя вселенную дать знак. Хоть какой-то проблеск. Свет в тумане.
Воспоминания о Харпер проносятся в мыслях. То, как она улыбнулась мне при первой встрече. Как яростно сверкали ее глаза, когда мы столкнулись в саду. Но сейчас кажется, что бездна все еще крадет мои мысли о ней. Когда я надавливаю ладонями на ее грудь, меня преследует воспоминание о том, как ее грудь содрогалась, наполняясь водой. Когда прижимаюсь губами к ее губам, чтобы вдуть воздух в легкие, чувствую ее вкус и запах, но они испорчены солью и ароматом моря.
— Ты не можешь уйти вот так, — цежу я сквозь зубы, ритмично нажимая на ее грудь. — У нас остались незаконченные дела, Харпер Старлинг. Ты не можешь просто сдаться. Давай же. Ну же.
Зажимаю ей нос, запрокидываю голову и делаю вдох. Еще один.
И когда отстраняюсь, чувствую это. Судорога в груди. Спазм, перерастающий в кашель. Белая пена пузырится на ее губах и носу, я поворачиваю ее набок, каждый кашель становится все сильнее. Зажимаю пальцами ее челюсть и чувствую слабое биение сердца. Оно становится ровнее с каждым ударом.
Держу ее голову, не давая ей двигаться, пока она кашляет и рвет пенистой жидкостью. Каждый ее моргающий взгляд кажется настоящим чудом после того, как всего мгновение назад ее глаза были безжизненны.
— Ты меня слышишь? — спрашиваю я, и ее глаза сжимаются от боли, прежде чем сфокусироваться на мне. Она дезориентирована, в шоке, на грани сознания. — Сожми мою руку.
Ее глаза трепещут и открываются. Она смотрит на свою руку, заключенную в мою, и, хоть слабо, но отвечает на пожатие. Я слышу, как к нам мчится другая лодка, с силой рассекая волны при повороте. Капитан парусника хлопает меня по плечу:
— Хорошая работа, сынок, — говорит он и идет к носу, чтобы обменяться информацией с командой береговой охраны, которая глушит двигатель и причаливает к нашей лодке.
Когда я снова смотрю на Харпер, ее усталый, но спокойный взгляд встречается с моим — словно невидимая нить, что натягивается где-то в глубине моей давно онемевшей груди.
— Я думал… — мои слова растворяются на ветру, колышущем паруса над нами. «Я думал, я потерял тебя. Думал, не смогу вернуть». Эти слова уносятся прочь. — Я уж подумал, что ты решила расторгнуть нашу сделку, Фрикаделька.
Слабая улыбка мелькает на ее губах. Мое сердце сжимается при виде этого, словно меня избили до смерти и вернули к жизни.
— Не могла уйти… — шепчет она дрожащими губами. Я укутываю ее в одеяла и растираю руку, пока она дрожит, отчасти чтобы держать ее в сознании и согреть, но отчасти потому, что внезапно не знаю, что сказать или сделать, как себя вести. — Незаконченные дела. Надо тебя зарезать за это прозвище, — когда наши глаза встречаются, ее взгляд приковывает мой. Серые глаза кажутся ярче, блеск, которого не было всего несколько мгновений назад, теперь сияет на солнце. — Спасибо.
Я киваю ей один раз и отвожу взгляд, но все равно чувствую, что она наблюдает.
Два члена экипажа с корабля береговой охраны поднимаются на лодку с портативным дефибриллятором. Я рассказываю им о случившемся и состоянии Харпер — и сам удивляюсь, насколько успокаивающе действует на меня эта привычная процедура. После осмотра они договариваются с моряком и его сыном оставить Харпер на борту, чтобы сопроводить нас до гавани, где будет ждать скорая помощь. Хотя медики следят за ее показателями и убеждаются, что состояние стабильное, остаточная паника все равно пульсирует в моих венах. Я испытываю облегчение, чувствуя пульс под кончиками пальцев, когда держу ее за запястье. Но тревога и отчаяние накатывают каждый раз, когда ее глаза закрываются от усталости. Мрачные мысли терзают сознание: а что, если будет вторичное утопление17? Аспирационная пневмония? Инфекция? Черт знает, какие бактерии уже поселились в ее легких. Не сломал ли я ей ребра при массаже сердца? Грудину? Будет ли у нее хроническое повреждение легких? А посттравматическое стрессовое расстройство? Что, если…
— Сынок, — моряк трясет меня за плечо. Я моргаю, туман рассеивается в голове, когда я поднимаю взгляд. Похоже, он уже какое-то время пытается со мной заговорить. Он мягко улыбается, протягивая сложенную одежду на ладони. — Я принес тебе сухую одежду. Может, немного маловата, но сойдет. Хочешь спуститься вниз и немного привести себя в порядок?
Холод. Стресс. Только сейчас я осознаю, что все еще насквозь промокший и дрожу под полотенцем, которое каким-то образом оказалось на моих плечах, хотя я даже не заметил. Опускаю взгляд на Харпер — ее глаза едва приоткрыты, дыхание все еще прерывистое, каждые несколько минут ее тело сотрясает кашель. Качаю головой и сжимаю ее запястье, пульс по-прежнему ровный, уверенно бьется в ответ.
— Нет. Спасибо.
Мужчина кивает и сочувственно похлопывает меня по плечу.
— Я сложу в пакет. Можешь взять с собой в больницу и переодеться там. Мы почти у гавани, — говорит он, кивая в сторону берега. Я следую за его взглядом, у причалов ждет скорая с мигалками. — Согласен?
— Хорошо, спасибо, сэр. Я очень благодарен.
Мужчина уходит, чтобы упаковать одежду, а я таращусь на дверь, за которой он исчез, пока кашель Харпер не возвращает меня к реальности.
— Со мной все будет хорошо, — шепчет она. — Можешь пойти переодеться. Я переживу несколько минут одна, не беспокойся.
— Я никуда не уйду.
— Тебе не обязательно ехать со мной в больницу.
Я смотрю на нее с укором. В ее глазах при этом вспыхивает искорка.
— Даже не смей.
— Но от тебя будет вонять морем.
— Некоторые считают, что это успокаивает.
— На пляже — возможно, — она кашляет, сжимая мою руку. Не знаю, намеренно она это делает или это просто рефлекторное сокращение мышц, но мое сердце все равно замирает. — От тебя будет пахнуть так, будто ты валялся голым на рыбном рынке. Тебя выгонят за то, что ты беспокоишь других пациентов.
Я закатываю глаза, и на этот раз она одаривает меня слабой улыбкой.
— Вижу, что предсмертное состояние не притупило твое чувство юмора.
— Думаю, тебя не пустят. От тебя пахнет рыбой, ты ужасно и не в тему шутишь.
— Ты не хочешь, чтобы я шел с тобой?
Харпер замолкает. Мое сердце будто снова падает в те глубины, откуда я только что вытащил ее.
— Я не хочу, чтобы ты там был, если это вызовет плохие воспоминания, — наконец произносит она. — Не заставляй себя проходить через это ради меня.
Я смотрю на нее, и образ ее невидящих глаз все еще преследует меня, словно кошмар, который не отпускает даже после пробуждения. И тут я понимаю, что даже не подумал о больнице и о болезненном прошлом. Но она подумала. Всего несколько минут назад она умирала в моих руках. И она готова одна столкнуться с хаосом и стрессом больницы, лишь бы не заставлять меня переживать тяжелые воспоминания.
Женщина, из-за которой я туда попал. Та, что оставила меня умирать в темноте в одиночестве.
Я обхватываю ее щеку ладонью. Ее глаза закрываются. Она наклоняется к моему прикосновению и сжимает мою руку, на этот раз я точно знаю, что это намеренно. Ее тепло по-прежнему ощущается как волшебство. Я вернул ее к жизни, и ничто не кажется мне более значимым достижением.
— Я пойду с тобой, — говорю я, наклоняясь, чтобы оставить долгий поцелуй на ее лбу.
Когда отстраняюсь и смотрю на ее лицо, кажется, будто все, ради чего я сюда пришел, исчезло, оставив лишь одну истину. Истину, которую я не готов озвучить. Но которая тем не менее поглощает меня целиком.
