Похоже, у меня какая-то долбанутая версия стокгольмского синдрома. Разумом я понимаю: в его сознании я принадлежу ему. Ничто и никто не встанет между Ноланом Роудсом и жизнью, которую он пришел забрать. Но мое нерациональное сознание считает это чертовски привлекательным. Быть объектом чьей-то одержимости настолько сильно, что он готов уничтожить любого, кто угрожает тебе — это безумно опьяняет. Я понимаю, насколько это ужасно звучит. И всем своим существом осознаю, что должна убить этого человека, прежде чем окажусь сувениром в его книге с кожей. Мне надо бежать в противоположном направлении и проверить его теорию о том, что он найдет меня, независимо от расстояния, но мысль о том, что он готов отправиться на край света в погоне за мной, почему-то делает его еще более привлекательным.

Мое добровольное многолетнее воздержание сейчас играет против меня. Так и тянет представить альтернативную концовку нашей полной неприязни истории, возможно, даже счастливую. Но реальность жестока: он убьет меня — вот и все. Здесь стопроцентная вероятность смерти.

Я вздыхаю и закатываю глаза, упираясь руками в плиту с обеих сторон.

— Возьми себя в руки, — шепчу я, наконец осознав, что снова не включила конфорку, чтобы вскипятить воду в кофеварке. — Он просто парень. Психованный серийный убийца с красивой кожей, мускулами и симпатичными ямочками, — я зажмуриваюсь и откидываюсь на стойку. — Лучше скормить его «Куки Монстру» и покончить с этим.

Хотя я произношу эти слова вслух, я знаю, что они не изменят моих истинных чувств на противоположные.

Мой враг прямо перед глазами. Мне нужна не просто его помощь — я хочу ее. Может быть, какая-то часть меня даже хочет его.

— Нет, ты точно не хочешь его, — говорю я себе, когда вода в кофеварке начинает закипать. — Тебе просто нужен кофеин.

Я выключаю газ, продолжая ругать себя за предательские, навязчивые мысли, которые никак не оставляют меня в покое. Наконец я наливаю кофе и пытаюсь составить мысленный список запчастей для «Карманной ракеты», как вдруг со стороны сада раздается внезапный грохот. От резкого звука моя рука дергается, и половина чайничка с обжигающим кофе проливается на другую руку и на столешницу.

— Блять, — шиплю я, чувствуя, как боль разливается по тыльной стороне ладони. Нет времени подставлять руку под холодную воду, чтобы облегчить ожог. Я хватаю кухонное полотенце и промокаю руку, спеша к двери. — Нолан Роудс, если это ты, я тебя прикончу.

Я выхожу наружу и прохожу через заднюю калитку в каменной ограде, где вижу Артура, вылезающего из своего гольф-кара, передняя часть которой застряла в кустике.

— Господи, Артур, — говорю я, беря его за руку. — С тобой все в порядке?

— Я в полном порядке.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

— Разбиваю эту рухлядь, — отвечает он, ударяя тростью по помятому капоту. — На что похоже?

— Специально?

— Конечно, нет, — он вонзает трость в газон и, прихрамывая, направляется к моему коттеджу, словно ничего не произошло. — Педаль газа застряла.

— Под твоей ногой? Потому что ты жал на газ вместо тормоза?

Артур бормочет что-то неразборчивое в ответ.

— Где твои ходунки? — спрашиваю я, осматривая помятое крыло его гольф-кара, а потом иду. Тихий шелест привлекает мое внимание к стене, куда садится Морфей. Он расправляет крылья, с интересом наблюдая за нами. Мне удается подавить стон, но с трудом. — Ты оставил их в доме?

— Да.

— Почему?

— Они мне не нужны. Только замедляют, — это не хороший знак. Когда решимость убивать проникает в его кости и укореняется там, Артур обычно отказывается от громоздких ходунков в пользу одной из своих тростей ручной работы. Особенно он любит ту, что у него сейчас — из красного дуба с бронзовой волчьей головой на рукояти. Я вижу, как темная энергия струится в нем, когда он сжимает трость и целеустремленно направляется к садовым воротам. Я точно знаю, что он скажет, еще до того, как вопрос сорвется с его губ.

— Где моя черная сумка?

Я сглатываю и надеваю на лицо маску невинности, пока он бросает на меня взгляд через плечо.

— Не знаю, Артур. Куда ты ее положил?

— Я знаю, что ты ее взяла. Видел на камерах наблюдения, когда просматривал записи, чтобы найти, кто украл мой зонт «Пасотти».

— Кто-то украл твой зонт? — спрашиваю я. Он не отвечает. — Ты его нашел?

— Это сейчас не важно, Харпер, — говорит он, пока я прикусываю губу, нервничая от его острого взгляда. — Я хочу получить свою сумку.

— Зачем?

— Не твое дело.

— Убийца, — раздается голос Морфея со стены. Артур морщится от отвращения, когда его угрожающий взгляд устремляется к источнику звука. — Красивая убийца.

— Красивая птица-убийца, — поправляю я.

Морфей взлетает на вершину кормушки для птиц, следя за Артуром своими ониксовыми глазами.

— Ням-ням Куки.

— Харпер, зачем ты кормишь этого паразита?

— Он не паразит. Он очень умный представитель семейства врановых.

— Очень умный представитель, который с радостью выклевал бы тебе глаза, если бы представился шанс, — Артур машет рукой в сторону птицы, но Морфей только издает наглое карканье, отказываясь подчиняться, а затем следует череда просьб «ням-ням-Куки», когда мы проходим мимо кормушки. — Мне нужна моя сумка. Я знаю, что она здесь.

Артур замедляет шаг, когда мы выходим на каменную плитку патио, и останавливается у стола. Он смотрит на коттедж. Его пальцы то ослабляют, то снова сжимают ручку трости, будто он пытается выбросить назойливые образы из своих мыслей. Он переминается с ноги на ногу, но не приближается к двери, его решимость медленно угасает.

Боль видна в его чертах лица. Горе — это призрак, который никогда не сдается. Он никогда не устает преследовать наши сердца. Он цепляется, умудряясь выживать, даже когда другие воспоминания ускользают. Горе так глубоко впечаталось в его душу, что, мне кажется, если бы все остальное в нем изменилось из-за болезни, горе все равно осталось бы. Возможно, однажды со мной будет то же самое. Горе, что до сих пор обволакивает меня, словно плащ, никуда не денется, когда все остальное растворится во тьме. Как и страх. Ужасы, что высечены в моих костях.

В такие моменты я ненавижу все. Ненавижу ту утрату, которую Артур был вынужден пережить много лет назад. Ненавижу то, что приходится прятать инструменты, помогающие ему справляться с болью. Ненавижу наблюдать, как болезнь забирает моего друга и наставника, которого я так люблю.

Я беру его за руку. Артур вздрагивает, но не отрывает взгляда от коттеджа. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он сжимает мою ладонь.

— Уверена, у тебя есть важная причина искать эту сумку. Но давай сначала присядешь, а я приготовлю тебе чаю. Обсудим все, — отодвигаю для него стул у столика на веранде, указывая на сиденье. — Хорошо?

Он молчит, и мне кажется, сейчас начнет спорить, но вместо этого он кивает, и я тихо выдыхаю. Помогаю ему опуститься на стул и оставляю наедине с вороном, а сама иду в дом, чтобы заварить чай и новую порцию кофе. Пока вода закипает, я, морщась от боли, прижимаю к обожженной руке большой марлевый тампон. Когда возвращаюсь с подносом, на котором чашки, пара пирожных и угощение для Морфея, Артур сидит, уставившись на свои сложенные руки и перебирая пальцами, будто пытаясь снять напряжение. С одной стороны, я рада, что он еще здесь. С другой — жалею, что он не ушел, потому что тогда бы я хотя бы знала, что в нем еще живет прежняя решимость делать то, что он хочет.

— Ты точно в порядке? — спрашиваю, ставя перед ним чай и кладя кусочек рыбы в кормушку для Морфея. Когда занимаю место рядом с Артуром, он все еще смотрит на свои руки. — Ты не поранился?

— Нет, — отвечает он, разжимая пальцы, чтобы отмахнуться от моего вопроса.

— Зачем тебе эта сумка, Артур?

Я ожидаю, что он скажет, будто хочет убить того человека, который остановился в апартаментах Марии Флорес, того самого, чья собака нагадила в его цветы. Или нашел нового «кандидата» — кого-то, кто реально заслуживает гнева. Артур шестьдесят лет считает себя защитником Кейп Карнажа. Еще до того, как потерял дочь, она погибла в том самом коттедже перед нами. Это место всегда нуждалось в защите, и кто лучше мог бы ее обеспечить, чем блестящий и принципиальный человек с глубокими корнями в обществе, который, так уж случилось, еще и получает удовольствие от продуманных убийств, когда возникает такая необходимость? Поэтому я уверена: он расскажет мне о чьих-то проступках. Возможно, о более серьезном грехе, чем собачьи какашки в саду или следы шин на траве.